Капитан. Наследник империи - Виктор Дубчек

— У Содары спёр, — сказал человек. — Хлеба точно нет?

Часть II. Любовный напиток

Глава 7. Римский-Корсаков

— Полагаю, в этом Вы тоже правы, — смущённо сказал Кави, — сколь угодно большой слиток золота не заменит сколь угодно малого кусочка хлеба. Однако так уж устроен наш мир; щедрая судьба вознесла меня на место второго лица империи — но и тогда не имел я ни достаточного понимания общественного устройства, ни возможности хоть как-либо исправить всеобщее неравенство.

Потому что ты чёртов сопляк, подумал капитан, отворачиваясь к реке. «Второе лицо империи», правильно… Люди с несравнимо меньшей властью добиваются несравнимо большего — просто потому, что добиваются; а ты, — принц! — сидишь, жуёшь сопли и ноешь о какой-то там жизненной несправедливости. Да будь в тебе капля той тяги к равенству, о которой ты тут распинаешься, — уж нашёл бы и понимание, и возможности, и чёрта в ступе. Потому что невозможно видеть происходящее — и ничего по этому поводу не предпринимать. Понимаешь, эльф ты лесной? невозможно.

— Вероятно, несправедливость заложена в самой природе нашего мира, а потому и исправить её невозможно.

— Правильно, — с на редкость простодушным видом согласился Немец, — утешай себя. Когда что-то не получается, надо сделать вид, что не очень-то и хотелось.

Кажется, на этот раз Кави подколку понял. Он гордо встряхнул порядком уже засаленными чёрными кудрями и тоже уставился на реку.

Смотри-смотри, подумал капитан, лениво пристраиваясь к наглазнику оптического прицела.

Смысла в ожидании, в общем-то, не было никакого — но других занятий уже не нашлось, а голод чувствовался весьма ощутимо. Расчихавшийся Дурта с утра умотал к город и всё никак не возвращался. Капитан запряг эльфов навести какой-никакой порядок в хижине, проследил, чтобы кони были сыты, почистил одежду, «Драгунова» и пистолеты, пересчитал патроны, монеты и сонных осенних мух.

Дурты не было. Еды не было тоже. Обещанные оптимистичным эльфёнком кролики все куда-то разбежались, а ловить и есть мышей, — как в горах, на боевом выходе, — Немцу вусмерть не хотелось.

— Куды крестьянину податься?.. — сказал капитан. — Пойдём встречать, что ли.

Кави-младшего с собой не взяли, отрядили «охранять помещение». Эльфёнок живо вскарабкался на стоявшее неподалёку раскидистое дерево, радостно помахал из ветвей сандалией и, похоже, немедленно устроился дрыхнуть. Взрослые переглянулись и препятствовать не стали: меньше суеты.

Человек и эльф спустились к реке, но на самый берег благоразумно выходить не стали, устроились за кустарником. Предосторожность была, скорее всего, излишней, — по словам принца, эта протока не считалась популярной даже спустя сорок лет, — но близость к городу капитана всё равно нервировала. За годы жизни на нелегальном положении он намертво привык любые органы государственной власти считать враждебными по умолчанию. А уж после того шороху, который они успели тут навести…

Но уголок леса, где достойный мудрец поставил свою конуру, действительно оказался тих, уныл и безлюден — потому человек с эльфом скучали, вяло спорили «за жизнь» и ждали Дурту.

— Вот он, — встрепенулся принц, стоймя поставив уши.

Немец кинул взгляд на протоку, затем в оптику осмотрел перекаты. Поверхность реки выглядела пустой, но капитан уже привык доверять эльфийскому слуху.

Ожидание не затянулось.

— Из-за острова на стрежень… — тихонько пропел капитан, наблюдая в прицел, как тощая фигура в коричневом балахоне торопливыми резкими ударами единственного весла подгоняет к берегу небольшой ялик.

Человек и эльф видели, как Дурта спрятал лодку в остролистых местных камышах и деловито поволок по склону довольно объёмистый мешок. Капитан за плечо придержал заторопившегося было на помощь принца.

— Не суетись, — ответил он на невысказанный вопрос, — тащить недалеко, а бережёного…

Он и сам бы не смог объяснить причины своего беспокойства. А только что-то эдакое… какое-то неуютное чувство не давало расслабиться, царапало воображение, хотя явных причин как будто и не было.

Множество мелких наблюдений, ничтожных по отдельности примет складывались в молчаливую мозаику, и в этой мозаике что-то было очень серьёзно не так.

Что-то было не так.

Он посмотрел на Кави. Эльф неприятно поджал уши, охватил ладонью рукоять меча и вернул совершенно понимающий взгляд.

— Что-то не так, — сказал капитан.

— Да, — согласился Кави. — Это, несомненно, Дурта, но дело…

— Дело не в нём.

— Да, — сказал Кави. — Что-то не так.

Пыхтение и сиплый кашель Дурты слышались уже совсем рядом. Через минуту кусты всколыхнулись, раздвинулись и достойный мудрец, обливаясь потом, вывалился на еле заметную лесную тропинку.

— Здорово, Дурта, — сказал капитан, заходя со спины и неназойливо отбирая действительно довольно увесистый, но уж всяко не убийственно тяжёлый мешок.

— Эээ… Думья, я настаиваю. А где?..

— Здравствуй, достойный Думья.

— Скажите на милость… ну что за депутация.

Заметно было, что мудрец польщён встречей.

— Как прошло? — спросил Немец, выдвигаясь по тропинке.

— Купил всё — и шашаку, и наконечники для стрел. Десяток срезней всё-таки взял. Где юный дикарь?

— Кави-младший изволит почивать.

— Однако.

— Да ладно, пусть отоспится пацан.

— Эээ… в сущности, никакой спешки нет, я прав ли?

— Прав, Дурта, прав. А, кстати, ты что это красный такой? Мешок-то — не надорвёшься.

Достойный мудрец с силой потёр ладонями влажные раскрасневшиеся щёки.

— Эээ…

Он закашлялся, неловко переступил сандалиями и медленно, так медленно, что ни человек, ни эльф не успели ничего сообразить, завалился набок, подминая тощим телом куст каких-то диких колючек.

— Я-то не доктор, — хмуро сказал сударь капитан, — но по всему — похоже на пневмонию.

Расстроенность чувств Немца была весьма заметна. В иных обстоятельствах принц расценил бы подобные проявления как естественную человеческую заботу о единорасце, но нет, нет — капитан явно включил нового знакомца в группу лиц, которую полагал подлежащей своей ответственности. Сознавать это было нелегко — ибо принц привык считать Дурту вернейшим своим другом, а потому слегка даже и ревновал; но это и снимало с его плеч немалый груз — ибо ответственность есть тяжесть.

Сударь капитан же… казалось, тяжесть сия для него столь привычна, что сделалась и вовсе неотъемлемой частью натуры. Попробуй, пройдись по земле невесомым! немедля сдует тебя первым же беспечным ветерком; потому-то сей груз есть великое счастье — для того, кто умеет распорядиться собственной весомостью. Ибо ежели нет у тебя ответственности — то и тебя самого словно бы нет; и, напротив, чем серьёзнее твои тяготы, заботы и решения — тем больше тебя самого, тем реальнее твои плоть и дух.