Зеркало за стеклом - Юлия Кайто

Циларин опустила нож, выпрямилась и оттолкнула паренька. Тот со всхлипом упал и свернулся калачиком, крепко прижав обе руки к груди. Из-под лохматой нечесаной чёлки в меня впился взгляд, исполненный ужаса. Наверняка подумал, что живым с этой улицы он сегодня не уйдёт. Женщина наклонилась, подняла склянку и продемонстрировала мне, держа большим и указательным пальцами.

— Он украл вот это.

— Это моё.

— Значит, он украл это у тебя.

— Гениально. — Всплеснула руками я. Говорить в таком тоне с людьми, подобными этим двоим, не просто глупо — это верх врождённого идиотизма, но я чувствовала, что близка к какому-нибудь некрасивому нервическому припадку, так что мне было всё равно. — А Вам никто не говорил, что иногда люди носят с собой вещи, принадлежащие кому-то другому, не нарушая при этом никаких кровопускательных законов?

— Объясни. — Циларин едва заметно прищурилась. Очевидно, так выглядело в её понимании сердитое нетерпение, смешанное с досадой. Краем глаза я увидела, как Йен сложил руки на груди, но с места не двинулся. Наверняка усмехается, ненормальный.

— Объясняю. — Я собрала всю оставшуюся смелость в кулак, хотя эти жалкие обрывки запросто уместились бы на кончике ногтя мизинца, и начала сочинять. — Этот маленький дуралей не вор. Он просто дуралей. Мой младший брат. У него совсем плохо с головой от рождения. Сидит себе, спокойный такой, чудесный мальчик, улыбается, а вдруг в черепушке что-то тюк! — вскакивает и со всех ног удирает. Поскольку у родителей, кроме него, только я, мне за ним и гоняться. Все ноги оббила, пока добежала. — Демонстрировать для наглядности стоптанные лапти я не стала. Обойдётся. В конце концов, на что человеку воображение.

— Это не объясняет того, как у него в руке оказался этот флакон. И почему, когда я его поймала, он вырывался и кричал, что флакон принадлежит ему.

Я сделала жест, будто говорящий «ну вот видишь». Мальчишка, сам того не подозревая, облегчил путь к собственному спасению. На его счастье я оказалась здесь, и мне неожиданно хорошо соображалось. Меня даже посетила надежда, что мы оба выйдем целыми и невредимыми с этой растреклятой улицы.

— Я взяла его с собой на площадь — посмотреть, как строят помост. В толпе мне разрезал сумку какой-то одноглазый урод со шрамом на левой щеке. Вроде только что ковылял на костылях, а тут их покидал и так резво побежал, что я аж расплакалась! У меня же в сумке очень нужные отвары — от простуды там, от головной боли…

— И что, всё это каждый раз с собой? Ожидаешь, что припадочный братец разобьёт обо что-то голову или подхватит простуду от быстрого бега? — Я повернулась на голос. Йен теперь усмехался, поймав мой бегающий взгляд. Хотя сейчас это скорее была ухмылка. Насколько я разбираюсь в том, чем одно отличается от другого. На лбу виднелись едва заметные следы тонких морщин, видимо, он часто вскидывал густые брови, между которыми пролегла складка. Хмурился он ещё чаще. Самое подвижное из лиц, какие мне когда-либо только доводилось видеть. И ледяные серые глаза. Пожалуй, даже серебристо-серые, настолько яркими они казались на загорелом лице. Их не затрагивали все эти усмешки и ухмылки. Такое настораживало, но отворачиваться, странное дело, всё равно не хотелось.

— Нет, он у меня закалённый зимними нырками в прорубь в кальсонах с начёсом, а на голову мама ему обычно каждое утро надевает мягкую шапочку с помпоном на макушке. — Пробормотала я первое, что пришло в голову, зачарованная этим взглядом.

С земли донёсся какой-то неопределённый звук, и я сразу подалась к воришке, который, очевидно, не желал слышать о себе такой вздорной чепухи. Но вместе с тем понимал, что вру я напропалую для его же собственного спасения. Поэтому на мой выразительный взгляд ответил мрачным зырканьем, а потом неожиданно скорчил дурацкую рожу и начал поворачивать её из стороны в сторону. Ну просто идиотик идиотиком. С такой импровизацией мы или выступим блестяще, или нас закидают помидорами. Точнее, с учётом специфики зрительской аудитории — кривыми ножами.

Йен изобразил на лице нечто, истолкованное мною как «ну-ну, ври дальше, мне нравится, как зеленеет от злости Циларин». И тут же обернулся к ней.

— Успокойся, красотка. Девушка с мочалкой на голове просто шутит.

С мочалкой на голове?! Я боролась с выражением своего лица, поэтому получилось нечто, напоминающее его собственную усмешку. По крайней мере, по моим ощущениям. Возможно, она была кривой. Возможно, даже гораздо больше походила на то, будто я скривилась, разжевав подгнившую ягоду. Кого он там назвал красоткой? Эту хвостатую доску, у которой на лице можно лук резать или мясо отбивать, а ей хоть бы что?

Циларин предпочла проигнорировать мою гримасу и вернулась к допросу с пристрастием.

— Он обманул меня, сказав, что ест правой рукой. Общеизвестно, рука, которой человек ест, у него ведущая. Но твой флакон он поймал левой. Ты сама всё слышала. Будешь это отрицать?

— Конечно нет! Я что, похожа на самоубийцу? У Вас в руках нож, которым Вы только что хотели нарезать в холодец моего любимого братишку, думаете, я стану делать глупости? — Старательно сорвавшись на визг, я осталась довольна результатом. Получилось вполне правдоподобно, на мой взгляд. Я сделала вид, что успокаиваюсь, глубоко вздохнула и продолжила заговаривать зубы дотошной тётке в странном наряде.

— Я же сказала, братишка у меня на голову совсем плох. Ему право и лево перепутать, что Вам утром чашку чая за завтраком выпить — вообще ничего не стоит.

— Я не пью чай. Только воду. — Холодно ответила женщина.

— Ох ты ж, — не растерялась я. — Извините, не знала. Вода — это ещё проще. В том смысле, что Вы меня понимаете, как легко моему маленькому дурачку соврать не со зла. Вообще-то он и не врёт, он искренне верит во всё, что говорит. Но когда там, — я постучала себя указательным пальцем по голове, — полный бардак, на всех не угодишь.

У меня в голове действительно царил полный бардак. Пора было сворачиваться и уносить ноги. Если не уйдём сейчас, не уйдём вообще. Я наклонилась и потянула «братишку» за предплечье. Тот послушно встал и даже с широченной улыбкой прислонил лохматую голову к моему плечу.

— Можно я возьму свою склянку? — я протянула руку.

— Он кричал, что флакон его. — Опять занудила Циларин. Я страдальчески вздохнула.

— Правильно. Что он ещё мог кричать, когда его, несущегося сломя голову, схватили и обвинили в воровстве? Флакон мой, его вытащил у меня из сумки тот одноглазый нищий с откидными костылями. А братишка кинулся за ним. Он у меня заботливый, хоть и заторможенный большую часть времени. Ему в толпе проскользнуть куда как легче, чем взрослому мужику или мне в длинной юбке. Но я за ним всё равно побежала. Иначе где его потом искать, бедолагу, в такой толчее. Покалечат убогого и не заметят. Злые люди кругом! А он у меня молодец, скляночку вернул. Не знаю уж, как отобрал у того верзилы, но победителей не судят. — Я ласково потрепала воришку по волосам, преодолев искушение дёрнуть как следует.