Зеркало за стеклом - Юлия Кайто

— Она нас сглазит! — запаниковал прыщавый, теребя дружка за рукав.

— Чем, кукишем, что ли? — огрызнулся тот и снова обратил ко мне обширную лыбу. Я с хрипящим рыком попробовала проскочить между ними, но толстый недрогнувшей рукой преградил мне дорогу копьём. — Ты пойми, голубушка, по-другому никак. Или показывай пропуск, или уж не обессудь. У нас с этим строго.

Мне захотелось схватить обоих, развернуть и дать каждому такого пенделя, чтобы след от моего лаптя у них потом фамильным родимым пятном передавался из поколения в поколение. Ну и пусть придётся полдня хромать на обе ноги, главное, что они получат то, что, судя по всему, заслужили давным-давно. Я сжала кулак крепче и тут же пожалела. Чёртова шишка снова пробороздила по расцарапанной груди. И тут вдруг — о чудо из чудес! — меня осенило! Я воззрилась на обоих стражников широко раскрытыми глазами и почувствовала, как губы расползаются в непомерно широкой улыбке.

Прыщавому Торку такие метаморфозы не понравились. Он, похоже, в этом дуэте думал за двоих и понимал, что если у девушки (тем более, предположительно, нездоровой на голову) моментально меняется настроение — жди беды. А лучше не жди, хватай ноги в руки и беги во все лопатки — прятаться в ближайший овраг.

— Зря мы это, Айед, зря!… - начал несчастный, но было уже поздно.

— Внимание! — выдала я, настолько громко, насколько смогла, резко поворачиваясь к топчущейся позади очереди. Очередь недоумённо затихла. Какой-то старухе, по инерции продолжившей бормотать что-то крамольное о действующей власти, шлепком закрыл рот ладонью стоящий рядом дед. Стражники за моей спиной безмолвствовали. Я вскинула руку, тыча указательным пальцем в ни в чём не повинное безоблачное небо. Все головы мигом задрались вверх, а сзади, кажется, донёсся обречённый стон Торка. Я резко запустила другую руку за вырез рубахи на груди и тут же выдернула её обратно с победным взвизгом «Сиська!».

Толпа резко качнулась вперёд, мужики сзади напирали, чтобы лучше рассмотреть, как я с гордостью демонстрирую всем желающим… свою шишку на шерстяном шнурке. Под вздохи мужского разочарования и презрительное женское фырканье я полуобернулась к стражникам и снова заговорила, стараясь быть услышанной хотя бы первым рядом очереди. Как известно, что услышал в ней хотя бы один, тут же распространится на всю длину, как пожар в сухом ельнике.

— Не сельдитесь только, холёсие стлязьники. Вы плясили обе показать, но у меня только одна, больсе нет. — Я развела руками и сморщила лицо, делая вид, что собираюсь заплакать от стыда за собственную непредусмотрительность. Была ещё мысль начать раскачиваться из стороны в сторону и что-то заунывно гундосить, изображая полную невменяемость, но я сочла за лучшее не переигрывать. Эффект от моего экспромта и так получился, что надо. Одни костерили парней по батюшке и матушке за издевательство над «девкой, у которой и так мозги набекрень». Другие шумно возмущались, что не намерены стоять и ждать, пока кто-то что-то кому-то будет показывать, тем более, что им ничего не видно. Третьи неразборчиво вопили просто за компанию, потому что неудобно и неприлично молчать, когда все кругом орут.

Возмущённые крики из толпы обрушивались на пунцовых стражников, готовых душу продать за возможность вернуться к моменту встречи со мной и пропустить скандальную «юродивую» в город, даже не взглянув дважды в её сторону. Так что пока оба олуха стояли, не зная, куда себя деть, прилично разросшаяся у калитки толпа коллективным бессознательным приняла решение напирать. Проблема заключалась как раз в том, что напирать стали все разом, а проскочить удалось только самым щуплым и шустрым из первых рядов. Несколько секунд спустя дверной проём оказался намертво закупорен двумя обширными тётками средних лет. Обе тут же заверещали, начали сыпать проклятиями, раздавая страшные посулы стражникам, толпе и друг другу. Айед с руганью бросился к двери, мгновением позже к нему присоединился причитающий Торк. Я воровато огляделась, приметила ближайшую подворотню и поспешила скрыться с места происшествия, пока какую-нибудь из зажатых тёток всё-таки не выдавили на свободу, и она не спохватилась, из-за кого, в общем-то, начался весь сыр-бор.

Скоренько переставляя ноги, я в которой раз мысленно повинилась перед собой за собственную же непредусмотрительность. Вряд ли мне стоило трясти оберегом на глазах у целой толпы. Бабка как-то обронила: «преимущество сокрыто в неведении врага». Но всё дело было в моём неверии в то, что кто-то из этих простых людей, вынужденных изнывать в очереди на солнцепёке, был врагом в обличии первого встречного. Откуда у меня враги на расстоянии в день ходьбы от родного села? Это должны быть разве что очень упорные злыдни, склонные к мазохизму. Тащиться следом по пыльной дороге столько времени — ради чего? Мне можно было жестоко напакостить хотя бы в тот момент, когда я сошла с дороги в импровизированную уборную за кустик. Я перебрала по памяти всех селян, которые могли иметь ко мне какие-то претензии. Но кроме соседского мальчишки, получившего таки крапивой по заднице за лазанье по чужой доходной яблоне, никого на ум не пришло. Мысленно порвав воображаемый пустой список, я с грустью подумала о том, что мне, похоже, напекло голову. Путаные мысли о врагах и шишках вызвали болезненное эхо в правом виске.

Я быстро преодолела узкий полутёмный переулок, который неожиданно раскрылся на широкую улицу, где человеческий поток подхватил меня и понёс в неизвестном направлении. Все попытки вырваться и свернуть хоть куда-нибудь, где не так людно, оканчивались ничем до тех пор, пока живая река не вылилась на обширную площадь, где и рассыпалась живыми брызгами. Народу здесь было ещё больше, при этом все шли в разные стороны. Я налетела на лоточника, продающего булавки и ленты, споткнулась о чью-то ногу и от тычка недовольной торговки пирожками чуть не кувырнулась в тележку с навозом, которую катил маленький полный старичок со скорбным взглядом. Скорбный взгляд был тут же поднят на меня, и я, невесть с чего, вдруг почувствовала себя виноватой настолько, что смущённо просипела извинения. Не проронив ни слова, дедок отвернулся и мгновенно исчез в бурлящей толпе, наверняка ни капельки не изменив похоронного выражения лица. Посмотрим, что будет, когда кто-нибудь всё-таки вляпается в содержимое тележки. Что-то мне подсказывает, что перепачкавшийся извиняться не будет. Скорее оденет эту тележку скорбному деду на голову. Потому что заслужил. Уважение к старикам — это одно, а тележка с навозом там, где от народу яблоку упасть некуда — веский повод для недовольства.