Колосья под серпом твоим - Владимир Семёнович Короткевич

не посчитается и завезет ее в монастырь, к тете-игуменье, на дополнительное воспитание. Года на четыре.

Алесь, прослышав об этом, поскакал к Раубичам и день рыскал по рощам вокруг усадьбы, пока племянник Тэкли не отыскал его там и не предупредил, что появляться тут опасно, так как пан Ярош перехватил записку паненки Михалины, подозревает, что передавала их Тэкля.

И Тэкля просит, чтобы паныч не появлялся, так как его могут подстеречь, ведь Михалина почти в тюрьме, и Алесь может ис­портить все и паненке, и ей, Тэкле. И она, Тэкля, обещает: когда гнев пана пройдет — сообщит Алесю.

Загорский задыхался:

— Хлопчик, милый, скажи ей: когда ей дадут вольную — я ее к себе возьму. Пусть передаст одно слово — где можно встретиться.

Мальчуган чесал одной босой ногой другую.

— Она, дядька князь, говорила, что пищи ей и так хватит. День­ги, слава богу, есть. Она говорила, что паненку бросить не может, ведь той одной совсем плохо будет. Езжайте вы, говорила, пожа­луйста.

Загорский понял: пока что ничего не сделаешь. Пока за Михалиной и всеми, кто верен ей, следят — надо не настораживать Яроша и Франса. И он поехал к деду.

...Дед, кажется, знал все и не все из происходящего одобрял. Подумаешь, мол, рыцарь бедный. Тристан — трубадур и мене­стрель, капуста а-ля провансаль. И, словно желая показать Алесю, что есть и другой взгляд на вещи и потому пускай особенно не идеализирует, буквально допекал его едкими, несправедливыми, но по этой причине еще более остроумными рассуждениями о женщинах, их отношении к жизни, искусству, мужчинам и успе­ху в жизни. Видел, что внук будто бы перестает быть мужчиной, и поэтому сознательно прививал отраву.

«Рыцарь бедный» и злился, и чувствовал что его лечат, и не мог не хохотать — с такой смешной злобой и так похоже на правду это говорилось...

Он не знал, что дед никогда не позволил бы себе говорить так, чтобы ему не верили. Особенно в таком большом деле, как при­дание закалки душе внука.

И Алесь в самом деле чувствовал, что ему легче. Ирония делала свое.

Они гуляли над озером. Дед шел на удивление вальяжный и красивый, разве что лишь немного более медленно, нежели девять лет назад. Забавные морщинки лежали возле твердых губ старого вольтерьянца.

— Ты думал над тем, почему они — немного понимая — так любят заниматься искусством? Потому что в глубине души жгу­че ощущают свою ущербность в этом смысле. Понимают, что тут ничего не поделаешь, но хотят убедить мужчин, что это не так.

— Противоречите себе, дедушка. Откуда же у них тогда мысли?

— Очень просто. От первого мужчины, который учил их ис­кусству. Ну и немного, насколько позволял мозг, развиты и дефор­мированы. Так всю жизнь и толчет. В жизни ей положительная нравственность чужда. Знает она лишь отрицательную — срам. Ну, а в искусстве у нее и отрицательной нет.

Алесь вспомнил Гелену.

— Это неправда, дедушка... Я говорю о жизни.

— Я и не говорю, что это всегда правда. Если полюбит, то, для любимого и только для него, она способна на то, чего и миллион мужчин не сделают... К сожалению, нельзя любить всех художников и поэтов. Их много, да притом некоторые умерли, а некоторы бедны...

Хитрый, с искрой, глаз искоса смотрел на Алеся.

— Они, братец, неэстетический пол. Греки были не самые большие дураки, если не пускали их в театр. — Улыбнулся. — По крайней мере, можно было хоть что-то слышать.

— Даже если так — они благословляют нас на подвиги. Вся поэзия — от любви.

— Скажи: вся гибель поэзии от любви. Мильтон правильно сказал своей жене: «Любимая моя, тебе и другим — вам хочется ездить в каретах, а я желаю оставаться честным человеком». К сожалению, преобладающее большинство людей отдает предпо­чтение каретам перед убеждениями.

Сделал вид, что плюет.

— Ну вот и научился... Как, скажи ты, научился!.. И стиль раз­говора женский: «преобладающее... предпочтение... перед убеж­дениями...» «Пре-пред-перед...» Тьфу!

— Мне кажется, вы не правы. Красивая коробка не может быть создана для некрасивых вещей. Где же логика?

— Видите вы, от кого логики захотел? От Бога. Ты что, не пом­нишь истории с Валаамовой ослицей. Самая нелогическая история не только в Библии, но и во всей истории человечества. А дей­ствующие лица: старый осел Валаам, его ослица да Господь Бог.

Чмокнул губами.

— Он такой и есть. В грязную суму шкуры Сократа сыплет золото, в дивной красоты кожи разных там Клеопатр, Феодор и Мессалин кладет уголь и грязный мусор... Да и притом, кто тебе сказал, что женщины красивы?

— Ну, знаете...

— У женщин, например, плохая архитектура. Их архитекту­ра — это пирамида Хеопса либо древнеиндийские «ступы». А те­перь архитектура все больше и больше идет к архитектуре муж­чины. Увидишь, вскоре будут строить, чтобы внизу было тонко, а вверх расширялось.

— Отчего ж до сих пор так не делали?

— Так как не умели. Это, брат, сложно, чтобы высотное стро­ение не теряло центра тяжести, а, как мужчина, витало и плыло в воздухе, чтобы внизу все просматривалось через колонны, а ввер­ху было шире. Боженька и тот едва управился, а мы пока зодчие похуже. Все нас, по неумению, к земле тянуло: сужали, чем выше, стены да контрфорсами их подпирали.

Губы деда смеялись. За эти новые, свеженькие, только что рож­денные мысли он нравился сам себе.

— Мужчина сложен более красиво. Конечно, кроме меня на старости лет. Ну и потом, он никогда не считает признаки — ве­щами. Она всегда скажет: «Лучи — это главное в солнце»; редко скажет: «Солнце бросает свои лучи» (это лишь одна Ярославна лодумалась, да и то со слов поэта) и никогда не скажет, как Данте: «Умолк солнечный луч...» Э, братец, даже лучшие из них — детские и близорукие, за что и любим, ведь нам надо кого-то защи­щать.

И спросил внезапно:

— Ты читал хороших поэтов-женщин?

— Сафо.

— То-то я и замечаю, что ей всю жизнь была в тяжесть ее жен­ственность.

— Но ведь поэтесса.

— Это ее такой Фет в переводах сделал, — без колебания, «ничтоже сумняшеся» сказал дед.

— Так, может, еще появятся.

— За три тысячи лет не появились, а тут появятся. Природа не делает скачков.

Невозможно было с ним спорить, всегда он был прав.

— Ты, дедушка, совсем как Могилевский Чурила-Баранович, — не очень воспитанно возразил разозленный Алесь.