Колосья под серпом твоим - Владимир Семёнович Короткевич

тетю радостно, по­велевали дядьке ставить самовар, варить кофе, доставать припасы. А потом шли вместе с нею гулять на гору или в парк.

И Сабина прибавила своей доброты в человеческую нежность, которая едва ли не с рождения омывала младшего Загорского.

И Вацлав понемногу примирился со смертью матери. Его, как и Алеся, всегда окружали друзья, которые готовили у него уроки, вместе с ним шалили и подкармливались.

Сабина понимала: эти ребята — часть Вацлава. Вацлав — часть Алеся. И потому она постаралась подружиться с ними и добиться их расположения.

Младший Загорский поехал в Вильню по протекции, в шесть лет. Поскольку ему полагалась лишь половина капитала — Вежа решил поскорее выучить его, а потом послать учиться в Герма­нию на инженера-дорожника. Там человек оканчивал учебу не со степенью магистра либо бакалавра, а со степенью доктора. С этой степенью охотно принимала для подготовки Англия. Вацлав должен был окончить подготовительный курс у кого-либо из кем­бриджских профессоров, пройти практику на английских желез­ных дорогах и вернуться в империю одним из мастеров своего дела, после чего всю жизнь он будет человеком. Дед спешил. Eму надо было поднять и этого.

Теперь Вацлав был в шестом классе, но не казался слишком мо­лодым для него. Был, правда, тоньше ровесников, но такой ловкий и сильный, что в обиду себя не давал. А читал так много и имел, главное, столько книг, что с ним дружили и семиклассники.

Веселый, подвижный, как живое серебро, удивительно наход­чивый для такого возраста, всегда готовый наставить нос началь­ству и при этом друзей выгородить и самому не попасться — он был общим любимцем. Женщины удивленно смотрели на него на улице, думая, каким же он будет, как вырастет.

Вацек действительно был красивым. Волосы волнами, как у Алеся, глаза серые, но в лазурь, рот с приятной, немного хитро­ватой складкой, как у лисенка либо у доброго щелкунчика: только и грызть ему орехи и шутки. Брови горделивые и добрые.

Весь он был от Загорских и одновременно весь свой. Личность. Загорские вообще рано развивались умственно, и этот не был ис­ключением: пришел в гимназию слишком рано, да и то вынужде­ны были его перевести через один класс, нечего ему было делать.

Когда Сабина шла с мальчишками по улице с горделиво заки­нутой головой — не было, наверно, ни одного человека, который не обратил бы внимания на эту компанию.

Гребень золотистых волос, влажные, как зеленые камешки в росе, глаза, вся — неуловимая ящерица, струйка жидкого мала­хита, какого не бывает на земле.

...Вокруг Вацлава собралось кроме других ядро человек в семь. Три семиклассника, три парня из шестого класса, один пяти­классник.

Семиклассников звали Алесь Милодовский, Юльян Черновский и Титус Далевский. Последний был из опасной семьи, но едва ли не самый скромный и добрый из всех. Смотрел на Сабину с пре­данностью, мальчишеским обожанием, тонехонький, горячий, как огонек, юноша, очень в чем-то похожий на Вацлава.

Эти много знали об Алесе, слышали немного о Викторе с Ка- стусем.

Но едва ли не более всего обращал на себя внимание одно­классник Вацлава, маленький росточком, немного неповоротли­вый шляхтич. О нем по секрету Вацлав сказал Сабине:

— Знаете, он в пятом был второй год. Не подумайте, он очень умный, но болезненный и бедный и часто думает там, где ду­мать запрещено: в костеле, в классе. Ему есть о чем думать. А его подловят и злятся. И смеются иногда. Я над ним покрови­тельствую. И всегда его выставляю с лучшей стороны. И хлопцы начали уважать. А я с ним еще гимнастикой занимаюсь — и он стал стройнее.

Немного смешной, лобастый, но худой в щеках и острый в под­бородке, этот парень наивно следил за миром узкими, как щелки, гляделками, которые будто бы только что прорезались. Смешной, симпатичный барсучонок.

Звали его Франц Богушевич.

Был он значительно старше Вацлава, но Сабина не сомнева­лась, что слова о «покровительстве» не ложь.

Один не знал хорошо языков, кроме своего, да еще, как это часто бывало в белорусских фольварках, подпорченных русского и польского. Второй, как помнил себя, одинаково владел шестью.

Один слышал разговоры о выгодном в этом году ячмене (вино­курни увеличили закупки) и о худших, нежели у предыдущего, проповедях нового ксендза. Второй с детства знал, в чем непри­годна для условий Беларуси агрономия Либиха и как именно раз­вивалось красноречие со времен Цицерона и до наших дней.

И они были одноклассниками. Не было никакого чуда в том, что один, тянувшийся к знаниям, привязался к тому, кто знал больше, пускай себе он и был младше. Не было никакого чуда, что младший тянулся к старшему, владевшему одним несомненным знанием, которого не приобретешь из книг: как именно приходит­ся на каждом шагу сражаться за семью, за фольварк, за землю, за свое достоинство и как выкручиваться из лап сильнейшего. Зна­ние Франца было также безусловным и стоящим: знание жизни и беды снизу.

Кроме того, Сабина видела еще одно. Франц позволял покро­вительствовать над собою. Видел, что сам он по условиям жизни получил немного запоздалое умственное развитие, видел, что ему выгодно дружить с младшим, ведь тот дает ему основательные и значительно более нужные знания, которых не могла дать гим­назия, все ее учителя. Учителя давали всем систему, а знания их были в значительной части вредными и сухими. Ученики из наи­более умных ощущали, что мир, открываемый им учителями, орга­нически чуждый и неприемлемый для них мир, и строили, подсо­знательно сопротивляясь, свой мир, в котором они ощущали себя уравновешенно и гармонично. В высшей степени владел этим уме­нием создавать свое младший Загорский.

И Франц ощущал, что он должен быть с ним, пока у него са­мого еще нет этого безошибочного инстинкта отличать ложь и правду, чуждое и нужное, мусор и золото, тиранию, прикрытую красивыми словами, и ясное понимание того, что такое мир и ка­кое место занимаешь в нем ты.

Богушевич лепился к этому вундеркинду еще и потому, что не­прикаянное детство научило его раз и навсегда ценить настоящую дружбу и непредательскую заботу друга о тебе, искреннюю че­ловеческую заинтересованность другого твоим миром и тем, что­бы тебе было хорошо, неподкупную справедливость и доброту и желание, чтобы ты был умнее всех, чтобы ты был ловким, чтобы много знал, чтобы тебя уважали.

А Вацлав иначе дружить не мог, как и старший брат. Есть у меня — должно быть и у тебя. Подохну, а отдам последнее.

Гимназия делала из романтически-возвышенных, мечтательных в справедливых подростков будущих тайных советников, пшютов, снобов и баричей, и