Руссо и Революция - Уильям Джеймс Дюрант

убеждал д'Алембера снова приехать в Потсдам. «Мы вместе пофилософствуем о ничтожестве жизни… о тщете стоицизма….. Я буду чувствовать себя таким же счастливым, облегчая ваше горе, как если бы я выиграл битву». Это был если не совсем король-философ, то, по крайней мере, король, который любил философов.

К Вольтеру это уже не относилось. Их ссоры в Берлине и Потсдаме, а также арест Вольтера во Франкфурте оставили раны, более глубокие, чем горе. Философ сохранял горечь дольше, чем король. Он сказал принцу де Линьи, что Фредерик «не способен на благодарность и никогда не испытывал ее, за исключением лошади, на которой он сбежал в битве при Молвице».20 Переписка между этими двумя самыми выдающимися людьми века возобновилась, когда Вольтер написал письмо, чтобы отговорить отчаявшегося воина от самоубийства. Вскоре они уже обменивались упреками и комплиментами. Вольтер напомнил Фридриху об оскорблениях, которые философ и его племянница перенесли от рук агентов короля; Фридрих ответил: «Если бы вам не пришлось иметь дело с человеком, безумно очарованным вашим прекрасным гением, вы бы так хорошо не отделались… Считайте, что со всем этим покончено, и никогда больше не позволяйте мне слышать об этой надоевшей племяннице».21 Но тут король завораживающе погладил философское самолюбие:

Хотите сладкого? Очень хорошо; я скажу вам несколько истин. Я почитаю в вас прекраснейшего гения, рожденного веками; я восхищаюсь вашей поэзией, я люблю вашу прозу… Никогда еще ни один автор до вас не обладал столь острым прикосновением, столь верным и тонким вкусом… Вы очаровательны в разговоре; вы умеете одновременно развлекать и наставлять. Вы — самое соблазнительное существо из всех, кого я знаю… Все зависит от времени, когда человек приходит в мир. Хотя я пришел слишком поздно, я не жалею об этом, ибо я видел Вольтера… и он пишет мне.22

Король поддерживал значительными пожертвованиями кампании Вольтера в защиту Каласа и Сирвена, одобрял войну против инфантильности, но не разделял веру философов в просвещение человечества. В гонке между разумом и суеверием он предсказывал победу суеверия. Так, Вольтеру, 13 сентября 1766 года:

Ваши миссионеры откроют глаза нескольким молодым людям… Но сколько в мире глупцов, которые не думают!.. Поверьте мне, если бы философы основали правительство, то в течение полувека народ создал бы новые суеверия…Предмет поклонения может меняться, как ваши французские моды; [но] какая разница, перед чем люди преклоняются — перед куском пресного хлеба, перед быком Аписом, перед Ковчегом Завета или перед статуей? Выбор не стоит труда; суеверие одно и то же, а разум ничего не приобретает.23

Приняв религию как человеческую потребность, Фридрих заключил с ней мир и защищал все ее мирные формы с полной веротерпимостью. В завоеванной Силезии он оставил католицизм нетронутым, за исключением того, что открыл для всех конфессий университет в Бреслау, в который раньше принимали только католиков. Он принял в качестве ценных учителей иезуитов, которые, изгнанные католическими королями, искали убежища под его агностическим правлением. Он защищал также магометан, евреев и атеистов; в его правление и в его королевстве Кант практиковал ту свободу слова, преподавания и письма, которая была так резко осуждена и прекращена после смерти Фридриха. При такой веротерпимости большинство форм религии в Пруссии пришло в упадок. В 1780 году в Берлине на тысячу жителей приходился один священнослужитель, в Мюнхене — тридцать.24 Фредерик считал, что толерантность скоро положит конец католицизму. «Чтобы восстановить католическую церковь, потребуется чудо, — писал он Вольтеру в 1767 году, — ее поразил страшный апоплексический удар, и у вас еще будет утешение похоронить ее и написать эпитафию».25 Самый основательный из скептиков на мгновение забыл, что нужно быть скептиком скептицизма.

II. ВОССТАНОВЛЕНИЕ ПРУССИИ

Ни один правитель в истории не работал так усердно над своим ремеслом, за исключением, возможно, его ученика Иосифа II Австрийского. Фридрих дисциплинировал себя так же, как и свои войска: вставал обычно в пять, иногда в четыре, работал до семи, завтракал, совещался с адъютантами до одиннадцати, проводил смотр дворцовой стражи, обедал в двенадцать тридцать с министрами и послами, работал до пяти и только потом расслаблялся в музыке, литературе и беседах. После войны «полуночные» ужины начинались в половине девятого и заканчивались в двенадцать. Он не позволял ни семейным узам отвлекать его, ни придворным церемониям обременять его, ни религиозным праздникам прерывать его труды. Он следил за работой своих министров, диктовал почти каждый шаг политики, следил за состоянием казны; над всем правительством он учредил фискала, или бюро счетов, уполномоченного в любое время проверять любой департамент и обязанного сообщать о любом подозрении в нарушениях. Он так строго наказывал злоупотребления или некомпетентность, что чиновничья коррупция, процветавшая в других странах Европы, почти исчезла в Пруссии.

Он гордился этим, а также быстрым восстановлением своей опустошенной страны. Он начал с внутренней экономии, которая вызвала у него насмешки со стороны экстравагантных дворов побежденных Австрии и Франции. Королевское хозяйство было таким же экономным, как дом торговца. Его гардероб состоял из солдатской формы, трех старых пальто, жилетов, испачканных нюхательным табаком, и одной парадной мантии, которая прослужила ему всю жизнь. Он отказался от отцовской свиты егерей и охотничьих собак; охоте этот воин предпочитал поэзию. Он не строил флот и не стремился к колониям. Его бюрократы получали низкую зарплату, и он с такой же скупостью содержал скромный двор в Берлине, пока сам оставался в Потсдаме. Тем не менее граф Честерфилд считал его «самым вежливым, самым блестящим, самым полезным двором в Европе для молодого человека» и добавлял: «Вы увидите искусство и мудрость управления лучше в этой стране сейчас [1752 год], чем в любой другой в Европе».26Двадцать лет спустя, однако, лорд Малмсбери, британский министр в Пруссии, возможно, с целью утешить Лондон, сообщил, что «в этой столице [Берлине] нет ни одного честного мужчины и ни одной целомудренной женщины».27

Фридрих не стал скупиться, когда речь зашла о национальной обороне. Убеждениями и призывом он вскоре восстановил довоенную мощь своей армии; только с этим оружием в руках он мог сохранить территориальную целостность Пруссии против амбиций Иосифа II и Екатерины II. Эта армия также должна была поддерживать законы, которые обеспечивали порядок и стабильность прусской жизни. Организованная центральная