Кречет. Книга 1-4 - Жюльетта Бенцони

бумаге, скрытой в его шапочке, но ничего никому не сказал. Виллеруа в это время отдавал приказ своему помощнику графу д'Агу, чтобы тот позвал карету кардинала и приготовился отвезти его в Париж. Он ничего не заметил. А Бретей уже исчез, насладившись своим триумфом.

Новость быстро распространилась по всему дворцу. Прибыв к дверям своих апартаментов, кардинал встретил там ожидающего его заплаканного слугу, опустившегося при его появлении на колени. Роган склонился к нему, чтобы поднять его с колен. При этом бумага незаметно перешла в руки слуги:

— Это для аббата Жоржа. Быстрее!

Встав, слуга быстро исчез, никто не подумал, чтобы его задержать, а кардинал прошел к себе, чтобы переодеться в платье, более подходящее к его теперешнему положению пленника. Проходя в свою комнату, он сделал знак шевалье проследовать за ним. Виллеруа занят был собиранием бумаг в рабочем кабинете кардинала.

— Пройдите за мной! — сказал он с некоторой высокомерностью. — Я ваш пленник, и вам полагается следить за мной.

— Сопроводите господина кардинала! — приказал услышавший эти слова капитан. — До тех пор, пока вы не передадите его в руки господина д'Агу, вы не должны отлучаться от него.

Жиль прошел за священнослужителем в его комнату. Едва дверь закрылась за ним, тот повернулся к лейтенанту:

— Вы бретонец, а я Роган, господин де Турнемин. Могу я довериться вашей чести?

— Да, ваше высокопреосвященство. Во всем, что не противоречит моему долгу верности королю.

— Конечно. Если бы я достиг тех вершин, которые мне были обещаны, вы бы обрели от меня полную защиту и покровительство. Это было лишь безумным мечтательством, теперь я это хорошо знаю и вынужден от этого отказаться. Тем не менее, не согласитесь ли оказать услугу несчастному государственному преступнику?

— От всего моего сердца! — страстно воскликнул шевалье.

Благородство и величие, с какими этот высокопоставленный уже по своему рождению человек переносил такую катастрофу, обрушившуюся на него, восхищали Жиля.

Тогда кардинал быстро расстегнул свой стихарь, рубашку, достал с шеи маленький мешочек из красного шелка с вышитым золотом гербом его рода. Он вложил его в руку Жиля.

— Там письмо и… портрет. Сожгите письмо, но сохраните портрет. Если однажды я вновь обрету свободу, вы мне его возвратите, это будет моим последним утешением. Если же я умру в тюрьме, то сохраните это как свидетельство моего доверия к вам.

Жиль почтительно поцеловал мешочек, что вызвало слезы на глазах кардинала, бережно положил его в нагрудный карман.

— Я его верну однажды вашему высокопреосвященству! — заверил он его, помогая ему в переодевании в более простую одежду. — Ведь нет никакой причины, чтобы король держал вас в тюрьме до конца ваших дней.

С горькой улыбкой кардинал повернулся к молодому человеку:

— Вы знаете, в чем меня обвиняют, шевалье?

— Я полагаю, что вы не понравились королю или… королеве.

— Если бы это было только так. Меня обвиняют в том, что я украл бриллиантовое колье, то самое колье, которое мне поручила купить для нее королева.

Из уст Жиля сам по себе вырвался протест, он даже не успел подумать:

— Но ведь это не вы его украли. Это сделала госпожа де Ла Мотт.

Кардинал посмотрел на него с искренним недоумением.

— Вы думаете, что говорите? Такая очаровательная женщина, такой совершенный друг…

— Это наихудшая из всех плутовок. Клянусь честью, я отвечаю за каждое слово. Калиостро в этом уверен еще больше, чем я.

Воцарилась тишина.

— Калиостро! — вздохнул Роган. — Почему я его не слушал? Столько раз он пытался меня предостеречь. Он тоже играет какую-то странную роль, но думаю, что он меня любит.

Вошедший в комнату герцог де Виллеруа положил конец этому разговору. Он с удовлетворением увидел, что пленник готов, и поклонился ему.

— С вашего разрешения, монсиньор, отправляемся!

— Куда вы меня везете?

— Сначала к вам в ваш дом, а затем в Бастилию.

Быстро осенив крестным знамением ставшего на колени Жиля, он вышел из дома, чтобы больше никогда в него не возвращаться.

В радостном цветении этого прекрасного дня Успения Жиль смотрел на удаляющийся эскорт, на карету, увозящую главного духовника Франции в государственную тюрьму. Пробил полдень.

Возвратившись к себе, он приказал Понго разжечь огонь в камине и попросил оставить его одного. Он вынул мешочек из красного шелка, открыл его и вынул оттуда маленькое письмо, написанное неловким почерком, уже выцветшими чернилами, бросил его в огонь, не разрешив себе даже бросить взгляд на подпись. Потом вынул маленький портрет, обрамленный в золотую с сапфирами рамочку. Конечно же, это был портрет королевы. Но насмешливая улыбка, которую художник так мастерски изобразил на узенькой полоске слоновой кости, не была улыбкой женщины во цвете лет, обидчивой и мстительной, которую он видел ворвавшейся в кабинет короля.

Это была улыбка юной, белокурой и прелестной девушки, Марии-Антуанетты в 15 лет, будущей королевы во всем блеске и свежести, когда она еще не была француженкой и кардинал еще не был влюблен в нее.

Он долго держал портрет в руке, смотря ничего не видящими глазами на пламя, уже давно пожравшее тоненький листок. Он испытывал глубокое чувство жалости к человеку, в течение долгих лет хранившему эту реликвию у своего сердца.

Кто сможет сказать, на протяжении скольких лет Луи де Роган любил ту, которая стала супругой его короля? Кто мог сказать, не было ли такое большое стремление стать первым министром порождено желанием приблизиться к ней и, в конечном итоге, результатом этой любви? Сказочная история Мазарини могла вскружить голову даже Рогану.

В конце концов. Жиль запер миниатюру в шкатулку, положил ее в ящик стола и пошел к Ульриху-Августу, чей зычный голос он услышал в салоне.

— Приглашаю тебя отужинать! — заявил швейцарец. — Арестовать князя церкви в Версале — это значительное событие в жизни человека. Ты вошел в историю. Это надо обмыть.

— Обмывать это! — ответил с негодованием Жиль. — И ты произносишь такие слова! Мой бедный друг, это же ужасная катастрофа, что его арестовали с таким шумом. Видимо, королева, побуждаемая Бретеем и своим исповедником аббатом де Вермоном, потребовала этого у короля.

Она обезумела, раз не подумала об ужасных последствиях, которые вызовет этот поступок. Она забыла о своей репутации. Ты можешь представить, какой поднимется шум в Париже! Как разойдутся памфлетисты!

— Мы тоже! — возразил Винклерид. — Охота за ними — это мое излюбленное развлечение. Ничтожный памфлетист на шпаге — это несъедобно, но очень радует глаз. Идешь ужинать?

— Я никогда не говорил, что хочу умереть от голода, — со смехом ответил Жиль. — Конечно же иду. Хоть бы и за тем, чтобы услышать, что же говорят. Пойдем