Охотники Смерти или Сказка о настоящей Верности - Джезебел Морган

Песня обрывается визгливым диссонансом, взрывается болью и страхом. Неверяще касаюсь губ. На кончиках пальцев остаётся кровь.

Яростное спокойствие звоном наполняет мой разум, позволяя правильно понять цели противника, кем бы он ни был.

Да. Кем бы он ни был, он никем больше не будет. Мало кому удаётся пережить гнев сестёр Алого Ордена…

Среди нас нет слабых. Ритуальные кинжалы блестят в опущенных руках. Мы готовы. Чувствую, как сёстры одна за другой входят в боевой транс. Удерживаюсь от искушения последовать за ними. Всё-таки, в транс принято входить в одиночестве, когда не можешь причинить вред одной из своих. Сейчас же мои сёстры похожи на обезумевших от жажды крови зверей, и над ними нужен жёсткий контроль. За спиной стоит моя Верная, готовая в любой момент поддержать меня своей силой.

Двери не выдерживают напора и распахиваются. В зал врываются паладины императора. Чуть удивлённо приподнимаю брови – с каких это пор у них доспехи белого с золотом цвета? Всегда же были чёрно-красными, как безмолвное напоминание о том, на кого опирается власть. Нет времени на анализ ситуации, приказываю сёстрам атаковать. Багровые всполохи атакующих заклинаний рассекают воздух, совершенно беззвучные, абсолютно смертоносные. И чем больше была моя уверенность в молниеносной победе, тем больше было моё удивление, когда наши заклятья исчезли, столкнувшись с доспехами воинов. Не отрикошетили, не взорвались чистой силой, а просто исчезли, как слабенький морок.

Пытаюсь остановить их сердца, но я не слышу их стук, сталь скрывает его от меня, надёжно защищая воинов.

Не зря паладины сменили доспехи, оказывается. Хищно прищуриваюсь, кинжал в ладони медленно перетекает в трёхгранный стилет. Им, конечно, удары двуручника парировать так же легко, как и соломенным прутиком, но для этого у меня есть моя сила.

Бросаюсь вперёд первой, балансируя на грани транса, тенью уклоняюсь от грозного меча. Кинжал, направленный верной рукой, остаётся в треугольной прорези в шлеме. Паладин с коротким всхлипом падает. У меня нет времени выдёргивать своё оружие – приходится уклонятся сразу от трёх воинов, зажавших меня в кольцо. Кручусь на месте, кидаясь из стороны в сторону, пытаясь вырваться из кольца и не дать им нашинковать меня в фарш.

Сосредоточиться не получается, отчаянным вскриком призываю кинжал. Спину опаливает холодом, с разворота вонзаю стилет в одного из воинов. Кровавая сталь легко протыкает зачарованные доспехи, но длины лезвия не хватает, чтобы достать до сердце. Острая боль в пальцах, алые струйки резво змеятся по рукояти, доплетая лезвие кинжала.

За спиной голосят сёстры, но мне некогда отвлекаться. Выдернув из умирающего паладина клинок бросаю его в бегущего мне навстречу. На кончиках пальцев набухают алые капли, встряхнув руками расшвыриваю их вокруг себя. В воздухе они плавно и быстро перетекают в тонкие иглы, находящие малейшие щели в доспехах паладинов.

Отскакиваю к стене, оглядываюсь. Их не становится меньше, хотя мы уже убили не мало. Неужели император обезумел на столько, что послал против нас весь орден паладинов, решив таким образом от них избавится? Нам эта победа тоже обойдётся не дёшево, но ведь Чародейки приложат все усилия, чтобы вырезать и нападающих на нас, и их семьи!

В центре зала нарастает призрачная стена – Шаннея приняла на себя руководство сёстрами. И выбрала, как всегда, самый примитивный вариант. Но нельзя не признавать, что он и является сейчас самым действенным. Всех воинов выметает из зала во внутренний двор Обители.

Я выскакиваю следом, удерживая в ладонях сгусток крови, сплетённой с ветром. Любого, кого коснётся кровь Магистра, будет умирать долго и мучительно. Я не прощаю оскорблений, нанесённых моему Ордену.

Мой взгляд останавливается на одинокой фигуре человека в белом, стоящего посреди двора. Его окружали пара десятков паладинов, но он всё равно казался мне бесконечно одиноким… Не задумываясь я бросаю в него шар крови. Алые брызги рубиновым дождём осыпаются на доспехи воинов, прожигая металл и стремясь добраться до плоти, но на белой рясе одиночки не видно ни единого следа. Удивлённо замираю, внимательно вглядываюсь в его лицо, такое молодое, такое спокойное. Он улыбается. И это бесит меня больше всего.

На плечо ложится тонкая ледяная ладонь, чувствую хрупкий хрусталь обманчивого спокойствия. Верная стоит за моим плечом, угрюмая и сосредоточенная. Губы кривятся в хищной улыбке.

– Поверь, я знаю, что делать.

– Вера изменчива, как последняя путана, Ал'эра.

На лица одиночки набегает тень. Понимаю, что он слышал наш небольшой диалог. И он ему не понравился. Ласково ему улыбаюсь, пытаясь спровоцировать нападение.

Получается. Частично.

– Как вы смеете так говорить о святой вере? – Звенящий льдом голос разрезает тишину. Я удивлённо приподнимаю брови, пытаюсь определить, к какому храму относится сей юноша.

– Святым в этом мире называют только деньги. – Мой смешок заставляет его красивое холодное лицо перекоситься. Выжившие паладины стоят за его спиной полукругом. Чувствую, что больше всего они хотят уничтожить меня. Похвальное стремление. Но не прощаемое.

Начинаю потихоньку складывать заговор на кровь и смерть. Шаннея послушно вплетает в него свою силу. Чувствую, что сёстры молча выскальзывают на ступени перед сорванными дверями, и выстроившись полукругом поддерживают моё заклятье. Они уже вышли из боевого транса и выглядят очень уставшими.

– В мире не может быть ничего светлого, пока его оскверняют такие, как ты.

Вопросительно улыбаюсь, тихим смешком отпуская на волю заклятье, тонкой цепочкой расходящееся от меня во все стороны. Паладины падают один за другим, сражённые силой крови. Я с удовольствием и мрачным удовлетворением наблюдаю, как начинает паниковать юноша. Его сила, как и моя, зависит от числа сторонников. У него их уже не осталось. Вокруг меня стоят около пятнадцати моих сестёр, достигших высшей ступени. И Верная.

Заклинание сжимается вокруг него смертельной удавкой. Но в его глазах я не вижу ни страха смерти, ни отчаяния, ни ненависти. Только огонь фанатика, готового на всё ради своей высокой цели.

– Ты ничего не добьёшься, убив меня, кровавая ведьма, – он стареет прямо на глазах, словно молодая личина плавится на нём, как воск, и стекает, обнажая истинную суть. – Этот мир не может больше принимать вашу изуверскую жестокость, и я лишь помогаю ему отторгнуть вас!

Я не хочу, не хочу, не хочу знать, какую плату ему пришлось отдать, чтобы сохранить молодость! Это даже не та некромантия, которую используют Сыны Ночи или мы! Это гораздо хуже и страшнее. И гораздо грязнее.