Операция «Северный полюс». Тайная война абвера в странах Северной Европы - Герман Гискес

Это была моя первая поездка с Лауверсом, которого я привез с собой в штаб-квартиру радиоперехвата после долгого разговора с глазу на глаз. Приближалось время четвертого по расписанию сеанса связи после захвата передатчика RLS – сеанса, который любой ценой следовало использовать, чтобы наладить первый радиоконтакт с Лондоном через попавший в наши руки аппарат. Мы уже пропустили два сеанса связи, не включая передатчик. Когда Лондон вызвал RLS в третий раз, один из опытных радистов Гейнрихса ненадолго взялся за ключ, но вскоре оборвал связь, сославшись на атмосферные помехи. Несколькими днями раньше Вилли доложил: из разговора с Лауверсом у него сложилось впечатление, что последнего можно склонить к сотрудничеству при радиоигре на RLS, если к нему обратится ответственное руководящее лицо.

Поэтому сегодня утром я два часа сидел напротив Лауверса в маленькой комнатке для посетителей при тюрьме.

После нескольких вступительных вопросов, касавшихся его здоровья и условий содержания, я решительно дал ему понять, что лишь от него одного зависит, сумею ли я спасти его и Тейса, который также был арестован, от приговора немецкого трибунала. Я без устали взывал к его разуму и подчеркивал, как бессмысленно он поступает, отказываясь от шанса на жизнь. Он по крайней мере должен дать мне в руки единственный аргумент, который позволит предотвратить смертный приговор, в ином случае неизбежно ожидающий и его, и Тейса. Для этого ему всего-навсего нужно передать сегодня в полдень три сообщения, которые он не успел отправить б марта, когда мы его арестовали.

До этого Лауверс почти не говорил, но сейчас выказал некоторый интерес.

– Что? Я должен передать три своих последних сигнала?

– Вот именно. На это вы ничего не можете возразить, да и ваша совесть останется чиста. Как я уже сказал вам, было бы куда надежнее, если это сделает один из наших людей. Но в таком случае ни вам, ни Тейсу не стоит ждать ничего хорошего.

– Да, но откуда вы знаете, о чем идет речь в этих сообщениях? Возможно, они содержат информацию, очень опасную для немцев.

– Я знаю, что можно сообщать Лондону, а чего нет. Эти сигналы не имеют большого значения. Например, нет никакого вреда, если той стороне станет известно, что «Принц Евгений» стоит в Схидаме. Кстати, как вы сами об этом узнали?

Лауверс прикусил губу и направил отсутствующий взгляд в высокое зарешеченное окно. Какое-то время он молчал. За восемь дней, проведенных в тюрьме, он похудел и побледнел. Беспокойство за сотрудников, за Тейса, который был ему другом, и за собственную участь оставили на нем отпечаток. Я не прерывал ход его мыслей, так как чувствовал: что-то наклевывается. Возможно, Лауверс опасался, откровенно отвечая на мои вопросы, выдать какие-то связи, до сих пор остававшиеся нам неизвестными. Впрочем, его ответ меня не особенно интересовал – ведь донесение о «Принце Евгении» все равно исходило из наших собственных источников. А Гейнрихс уже расшифровал столько перехваченных сигналов, что мы знали общий характер их содержания.

– Ладно, не будем об этом, – сказал я. – В сущности, это не слишком важно. Курите?

Я протянул Лауверсу портсигар. Еще во время ареста я заметил на его пальцах табачные пятна. Сейчас он жадно затянулся сигаретой, явно возвращаясь от своих мыслей к реальности.

Я сменил тему:

– Видите ли, я солдат, а не политик. Следствие – тоже не моя область. Какое наказание вы понесете за свою агентурную деятельность, меня не интересует. Насколько я знаю, вы – голландец и имеете английский чин лейтенанта. Несмотря на вашу штатскую одежду и невзирая на обстоятельства, при которых мы встретились, я отношусь к вам как к офицеру, и мне жаль, что существующие правила не позволяют мне открыто обращаться с вами как с офицером. Будучи солдатом, я испытываю величайшее уважение к вашей храбрости и верности своему долгу, но, тем не менее, должен сказать, что Лондон поручил вам не слишком почтенное задание.

Тем не менее я признаю, что вы – солдат и должны подчиняться приказу. Совершенно ясно, что Лондон попытался бы организовать разведывательную сеть в Нидерландах, причем рисковать своими шеями будут только действующие здесь агенты. Но такие акции, как вооружение гражданских лиц и взрывы – так сказать, партизанщина и стрельба в спину, – это совсем другое дело. Я не знаю, на каком колониальном или балканском театре военных действий набирались опыта те люди, которые придумали такую новую форму войны для Западной Европы. Лично я считаю применение подобных методов в такой цивилизованной и густонаселенной стране, как Голландия, крайне сомнительным. Вероятные выгоды от подобных акций никогда не перевесят последующих репрессий со стороны оккупационных властей, оправданных законами войны. Любая оккупационная армия, вне зависимости от ее национальности, пресечет такие попытки, расстреливая заложников и терроризируя население. Поэтому я твердо решил ни в коем случае не допустить, чтобы союзная разведка снабжала безответственных голландских фанатиков тоннами взрывчатки и оружия, использование которого приведет лишь к кровавой бойне гражданского населения.

Лауверс слушал меня с сомнением и растущим удивлением. Может быть, он считал, что мое искреннее негодование наигранно? Я сделал паузу, чтобы дать ему возможность ответить, но, поскольку тот молчал, продолжил:

– Вероятно, теперь вы лучше понимаете, почему я осмеливаюсь просить вас о помощи. Я еще не знаю, удастся ли мне воплотить свои намерения в жизнь. Несомненно, Лондон вскоре сообразит, что передатчик RLS находится в руках абвера, и тогда нам все придется начинать заново. Но в любом случае англичане получат урок, который может существенно замедлить их планы. Мы с вами не знаем, когда придет конец бессмысленному кровопролитию в Европе, но я совершенно уверен, что никаких победителей в этой войне не будет. Останутся лишь калеки – слепые, хромые и однорукие. Ни одна из воюющих сторон в будущем не выживет без поддержки другой стороны. Давайте вести войну так, чтобы после ее окончания мы смогли посмотреть друг другу в глаза. Любого, кто поможет мне в этом, я буду считать своим другом, пусть он носит форму противника.

Стрелка часов приближалась к двенадцати. Время вышло. Я встал и надел пальто.

– Пора готовиться к сеансу связи в 14.00. Вы идете со мной?

Лауверс тоже встал. Наши взгляды встретились. Он ответил громко и четко:

– Да.

И мы вдвоем покинули тюрьму.

На станции радиоперехвата я передал Лауверса Гейнрихсу и его людям, которые приветствовали нового помощника и вскоре обменивались с ним мнениями по шифровальным тонкостям и радиотехническим вопросам. Незадолго до 14.00 Лауверс надел наушники и сел за свой передатчик, словно в его работе не было никакого перерыва. Гейнрихс, конечно, принял меры на тот случай, если Лауверс выдаст нас каким-нибудь быстрым сигналом. Один из его людей, сидевших рядом, слушал передачу Лауверса и был готов в любой момент отключить передатчик.