Дети города-героя - Ю. Бродицкая

было взрослых. Нина Полетаева, помещенная потом в 28-й детский дом, спала четыре дня в одной кровати с мертвой матерью.

Часто дети не знали своих фамилий; им давали фамилии по названию улицы, где их находили (Блохина, Гатчинский), или давали фамилии тех, кто приводил детей.

(Из доклада заслуженного учителя РСФСР М. И. Морозова.)

— ★ —

…20 ноября 1941 года. Мне хочется сегодня записать, как прошел день 24-й годовщины Великой Октябрьской революции. К празднику всем выдали по плитке шоколада. Город снова покрылся знаменами и плакатами, их было гораздо меньше, чем всегда, но все же чувствовался праздник. Я с Леной ходила в кино и смотрела 2-й раз «Маскарад». В зале было много красноармейцев, которых отпустили на праздник в город.

Утром, когда мы собирались идти в кино, радио сообщило, чтобы все жители укрылись и что этот район находится под обстрелом, но это было недолго. Потом вечером я была на Невском проспекте. Вместе с Маней мы искали «Историю СССР для восьмых классов» и нигде не находили. Вдруг сирена, мы укрылись в убежище против Гостиного двора. Отбой. Мы вышли, и что же? Трамваи стояли, не было току. И все люди — на Петроградскую сторону, на Васильевский остров — шли пешком. Мы тоже пошли. Идем, скорее бежим, потому что город обстреливают…

Когда утихло, опять пошли. Дошли до Чайковской, потом сели на трамвай и поехали домой…

В этот день очень хорошо защищали город. Врагу не удалось в полной мере нарушить праздник, он прошел как всегда, лишь не было демонстрации…

(Из дневника Нины Ивановой.)

Герман Борисович Гоппе

Маршруты одного путешествия

Редко, когда ленинградец скажет ленинградцу: «Я люблю свой город». Это и так понятно.

Никто из них не станет уверять: «Я знаю его как свои пять пальцев». Для такого знания жизнь коротка, а город слишком велик.

Ленинградцы — прирожденные путешественники. Но не всегда, готовясь в путь, они собирают рюкзаки. Открытия ждут и за домашним порогом. Иногда о таких путешествиях газеты пишут под рубрикой «Пешком в историю». Для многих моих сверстников это еще и пешком в свое блокадное детство — в свою историю. Если даже ты захочешь обойти ее, сосредоточить внимание на ином — старинном и вечном, — она все равно напомнит о себе.

Вот и сейчас, разглядывая легкий дорический портик, я замечаю, как в огромных окнах плывут отраженные облака. Память немедленно фотографирует особняк таким, каким он был в первый месяц победной весны.

Мое путешествие начинается.

Да, именно тогда, в мае 1945 года, остановился я перед ним, охваченный радостным удивлением. Неужели из развалин, оставшихся после разрыва пятисоткилограммовой бомбы, вновь, и так быстро, поднялось прежнее здание?

Подхожу ближе, хочу прикоснуться к каменным стенам и понимаю: это фанера.

Среди потемневших, изъеденных шрапнельной оспой зданий фасад особняка выглядел необычайно свежим и светлым. А в окнах, может быть слишком синих для бледного неба, — облака. Только недвижные.

Кисть художника воспроизвела фасад удивительно объемно. Конечно, она не могла вернуть жизнь полуразрушенному дому, но она вдохновенно торопила сегодняшний день.

Рядом со мной художник, оставивший ненадолго необычные декорации. Молодая листва осторожно прикасается к ним. А мой спутник в ватнике и в зимней шапке.

— До сих пор холод из себя не выгнать, — будто извиняясь за теплую одежду, говорит он. — Со мной бывший эвакуированный работает, тоже в нашей школе учился. Так он столько раз спрашивал меня, что у вас самое страшное было: голод или обстрелы? Холод, отвечаю, к нему привыкнуть нельзя. А он не понимает. Думает, что Сашка его разыгрывает.

Мне кажется, что художник специально произносит свое имя, понимает: всех в школе не упомнишь, тем более младшеклассников. А разница у нас огромная — года три. Ему и сейчас не больше пятнадцати, а на моих плечах сержантские погоны.

Потом-то я узнал и фамилию, и класс, в котором учился Саша. Припомнил, мне кажется, даже его картины на довоенной школьной выставке.

А тогда, едва узнав друг друга, мы говорили как старые друзья. И в этом не было ничего удивительного. В послеблокадном Ленинграде даже такие встречи происходили не часто.

Сашка, словно боясь опоздать, торопливо рассказывал мне о своих планах. К встрече победителей его малярная бригада должна успеть оказать раненым домам первую помощь. А осенью — в техникум, архитектурно-художественный.

— Только надо успеть рисунки сделать для приемной комиссии. Старые в трубу вылетели.

На его острых скулах я заметил тогда желтые пятна. Весеннее солнце и ветер были тут ни при чем. Эти следы дистрофии так и остались на его лице.

Осенью я в последний раз встретился с ним. Не в техникуме — в больнице. Принесли обед, но Сашка к нему не притронулся. В палате было очень тепло. А он, виновато улыбаясь, сказал:

— Знаешь, до сих пор не могу согреться.

Какой художник не мечтает о том, чтобы его произведения остались с людьми навсегда. Сашиных рисунков не осталось. Те, что создавались до войны, — сгорели в буржуйке, а в блокаду не до рисования. Фанерные фасады? Но и они скоро уступили место настоящим. И все-таки они остались… в нашей памяти, как первый символ возрождающегося города.

А разве этого мало, чтобы не забывать Сашу Ивашева?

Как и во многих ленинградских дворах, в нашем довоенном дворе не росло ни травинки. Но заботливая природа умудрялась подбираться к самым окнам, напоминая о своих изменениях.

В начале лета заносила тополиный пух и скатывала из него толстые белые коврики. А в разгаре осени листья из школьного сада перебегали улицу, залетали в подворотню, разносились по двору. В веселой огненной пляске подпрыгивали до крыши, совались в форточки, прилеплялись к стеклам.

Но были и другие листья.

Даже бесконечные ноябрьские дожди не могли оторвать их от веток. Еще зеленые, но уже жесткие, они звенели на резком ветру. Иногда этим отчаянно упорным листьям удавалось продержаться всю зиму. Хотя таких оставалось немного: может два-три, да и то не на каждом дереве. И только с весенним солнцем, когда новые листья заступали на смену, они сперва терялись в зеленой дымке, а потом незаметно оставляли свои посты. Куда уходили они?

В первую послевоенную осень я забрел в наш школьный сад. Почему-то я верил, что обязательно встречу кого-нибудь из своих. После прощания с Сашей мне это было просто необходимо. И я не ошибся.

Олег Покровский мало изменился. Тот же аккуратный белоснежный воротничок из-под куртки, брюки, отглаженные как будто