Дети города-героя - Ю. Бродицкая

бойся, надо обойти чердак. Чердак наш был длинный, в виде каре. Мы шли навстречу друг другу, встречались и снова расходились в обратном направлении до новой встречи. Идти темно, страшно. Надо осмотреть все углы, огромные ванны с водой. Ванны большие, только встав на цыпочки, можно заглянуть в них. Эти ванны надо было обойти и посмотреть, не спрятался ли за ними чужой человек. Ориентир держали по синей точке лампы над входом. Отказываться от дежурства и в голову не приходило.

Один раз днем, когда мы дежурили, началась тревога. Нас сразу же послали в бомбоубежище, а мальчишки ухитрились остаться на крыше. Была очень сильная бомбежка. Через некоторое время в убежище пришли двое мальчиков, я не помню сейчас их имена. Один из них, лет двенадцати-тринадцати, держал расплавленную зажигательную бомбу. Он был очень горд, — это была первая потушенная им зажигалка.

Другой случай, что мне запомнился, был очень неприятный. Я первый раз почувствовала приближение смерти. На город налетели бомбардировщики. Мы спустились в убежище. Я села на перекладину и прислонилась к бревну, что подпирало потолок. Вдруг над самой головой раздался такой ужасный, просто непередаваемый звук! Сердце даже сжалось. Летит бомба. Грохот… Тряхнуло так, что я подскочила на балке, а подпорка отошла со своего места сантиметров на десять. Оказалось, что через дом, на углу улиц Правды и Социалистической, упала бомба.

Не стану сейчас вспоминать только случаи трагические. На память приходит всякое. Например, как мы достали казеин, из которого делают пуговицы, жарили его на огне и ели. Как раз по двенадцать в сутки бегали в убежище, спали не раздеваясь и мечтали хоть раз выспаться. Вспоминаются и длинные, тревожные вечера, когда мы при свете коптилки или лампы без стекла, заправленной клопомором, читали. Я очень любила читать кулинарную книгу. Даже маме в письме написала: «Мамочка, я, наверное, буду поваром. Уж больно люблю читать кулинарную книгу». Поваром я не стала. И признаться, из всех домашних дел самое неприятное для меня — варить обед. Вместе, вслух, мы любили тогда читать Лермонтова — «Мцыри», «Демона», а тетя Надя вполголоса пыталась напевать: «И будешь ты царицей мира, подруга вечная моя!» И мы мечтали. Мечтали о том времени, когда кончится война, будут работать театры, мы будем ходить и слушать музыку…

Подвиг Ленинграда не в том, что люди умирали на голодном пайке. Это его трагедия. Подвиг Ленинграда в том, что люди находили в себе силы мечтать, работать, помогать слабым, учить детей. Сила Ленинграда была в том, что даже маленькие дети были мужественными людьми, как их родители и старшие товарищи.

Пешком в Ораниенбаум

Несмотря на всю сердечность тети Нади, я очень тосковала по маме, по дому. Когда в январе 1942 года мама явилась за мной, сборы были недолгими: 250 граммов хлеба на двоих по моей карточке (по маминой, ораниенбаумской, в Ленинграде не выдавали), тетя достала штук двадцать миндальных орешков, а дядя, узнав о моем отъезде, прислал из госпиталя (он был ранен) кусочек шоколаду, квадратиков так шестнадцать. И мы отправились домой — через Лисий Нос, Кронштадт, Малую Ижору. Другой дороги не было.

12 января рано утром мы вышли от Пяти углов и по Литейному проспекту направились к Финляндскому вокзалу. Город потрясал своей пустынностью. За всю дорогу мы не встретили ни одного человека. На вокзале сидело человек пятьдесят. Ждали поезда. Но день прошел, а поезда не было. Оставалась надежда на утро.

Пришлось переночевать у незнакомых людей около Финляндского вокзала. Ранним утром спускаемся по лестнице на улицу. Я — впереди, осторожно нащупываю ногой ступеньки, чтобы идущие сзади мама и соседка, наша попутчица Е. Курзина, не упали в темноте. Наконец, перила кончились, кончились и ступеньки, значит, впереди выход. Делаю свободный шаг, спотыкаюсь, падаю и не могу подняться. Мама скорее открыла дверь и в раннем, утреннем еще, сумрачном свете увидела вход в подвал, табличку с надписью «морг», под нею большие санки, полные скрюченных человеческих тел, и меня, лежащую поверх этих саней. Мне помогли подняться. Мы, все трое, не произнесли тогда ни одного слова, ни одного звука.

Каждый из нас запомнил этот случай навсегда, но впервые вслух о нем мы заговорили только после войны.

Второй день мы просидели на вокзале до полудня. Поездов не будет. Возвращаться назад? Нет! Меня так и тянуло домой. Хотя я знала, что и там война и блокада, но с домом были связаны такие мирные, такие беззаботные воспоминания. Все так напоминало о счастливой жизни! И я решилась. Вышла на середину зала и предложила:

— Товарищи, кто хочет, пойдемте с нами пешком на Лисий Нос!

Этот мой порыв был неожиданным и для мамы, и для меня самой.

Нашлись смельчаки, собралось человек двадцать, и мы тронулись в путь.

Очень скоро люди стали отставать. До Ольгина, где мы сделали остановку «на обед», дошли лишь несколько человек.

Обед! Когда из рюкзака мы достали хлеб, его не разрубить было бы и топором. Это был серый комочек, больше похожий на камень. Мама погрела его под мышкой. Мы съели по кусочку да по два орешка и квадратик шоколадки. Кажется мне сейчас, что мама сделала вид, что берет шоколад.

Надо идти. Холодно, устали, но сидеть нельзя — впереди дорога. Мы идем одни. Мороз, ветер. Ноги едва передвигаются. Временами так хочется плакать, что слезы сами текут. Чтобы не расстраивать маму, делаю вид, что поправляю валенок. Слезы капают на снег. Долго стоять нельзя, скорее вытираю глаза и догоняю маму. Она понимает мое состояние. Через несколько шагов чувствую, как она сует мне в рот шоколадку.

Надвигается вечер. Идем в темноте. Впереди Лисий Ное. У столба сидит человек. Может быть, из тех, кто вышел с нами. Он идти не может, а мы не в силах тащить его. Просит постучать в дом на первой улице. Мы сообщаем о нем родным. Что стало с ним, где тот человек, дожил ли до счастливого дня?

В Лисьем Носу у нас жена дяди с детьми. Дома ли? Оказались дома. Но в каком виде! Младший мой брат Лева, трехлетний малыш, весь распух, глаза — как щелочки. Старший едва держится, зеленый, прозрачный. Тетя не лучше. Нас встречают приветливо, угощают кипятком, дурандой. Утром, уходя, мы отдали им пять орешков и три кусочка шоколадки — все, что оставалось. Последний раз видела я своих братьев. Они не пережили блокады.

Только на третий день мы ступили на лед залива. На пропускном пункте