Неукротимая попаданка. Ненавистная жена графа Туршинского - Оксана Лаврентьева

играет то, что мой сын… — его голос дрогнул, — был незаконнорожденным. Одно это переводит обвинение в разряд малозначительных проступков.

Я онемела.

Это прозвучало дико и бесчеловечно! Но если вспомнить, что крепостное право пало всего двадцать лет назад, то здесь имелась некая чудовищная логика…

— Что же вы теперь со мной сделаете? — как можно спокойнее произнесла я.

Туршинский медленно подошел ко мне, и в его глазах вспыхнул опасный огонь. После чего он наклонился ко мне так близко, что я почувствовала его дыхание на своей щеке.

— Не волнуйся, моя дорогая женушка, — прошептал он с леденящей душу нежностью. — Я устрою для тебя собственную каторгу...

Глава 25

Не успели стихнуть шаги Туршинского, как передо мной появилась сухощавая фигура Агриппины Карповны. Она напомнила мне графиню из «Бронзовой птицы», эдакая орлица с недобрым глазом.

На её морщинистом лице не возникло и тени каких-либо эмоций.

— Пожалуйте за мной, сударыня, — произнесла она бесцветным голосом, и её «сударыня» показалась мне насмешкой. — Его сиятельство велел мне приготовить для вас другую комнату.

— А в чьей спальне я ночь-то провела? — непроизвольно вырвалось у меня.

— То были гостевые комнаты, сударыня…

Я последовала за ней по длинному коридору, но вместо парадной лестницы мы почему-то свернули в боковой проход.

Лестница показалась мне крутой и очень узкой.

Вскоре мы спустились на первый этаж, где пахло влажной штукатуркой, старым деревом и кухней.

Агриппина Карповна остановилась у некрашеной деревянной двери, вставила ключ и с неприятным скрипом её открыла.

— Вот ваши новые апартаменты. По приказу его сиятельства.

Я вошла туда и обомлела. Но видя, что экономка наблюдает за моей реакцией, я ничем не выдала своего удивления…

Дверь захлопнулась за моей спиной, и ключ с раздражающей медлительностью повернулся в замке дважды.

Я окинула взглядом свое новое пристанище.

Комната была маленькой и душной. Единственное окно, затянутое в углу рамы паутиной, выходило в глухой внутренний дворик, куда складывали уголь и дрова. Так что свет сюда почти не проникал.

Стены, когда-то беленые, теперь были серыми. А пол, устланный некрашеными досками, холодил ноги из-за тонких подошв моих туфель.

От комнаты веяло таким вопиющим запустением, что становилось ясно: здесь давно уже никто не жил. И отсюда зачем-то вынесли всю мебель. Кроме узкой железной кровати с тонким тюфяком, да покосившейся тумбочки у её изголовья, здесь ничего больше не было. Ни платяного шкафа, ни стола, ни стула, ни занавеси на окне. Ничего!

Я провела рукой по шершавой поверхности тумбочки — пыль легла на пальцы серым налетом…

Туршинский продумал все до мелочей, так он демонстрировал мне мой новый статус. Теперь я и не графиня, и не жена, а его узница. Он построил для меня тюрьму здесь, в стенах собственного дома. А эта комната, воняющая затхлостью и унижением, и есть моя камера!

Я села на край кровати и уставилась в грязное стекло окна. Каторга началась… Нет, я не позволю запереть себя здесь как зверя в клетке!

Я вскочила с кровати и шагнула к двери. Ладонь сжала холодную ручку, и я резко дернула.

Как и следовало ожидать, дверь не поддалась. И тогда во мне всколыхнулось жгучее, нестерпимое раздражение, переходящее в яростный гнев. Не помня себя, я начала бить кулаками в дверь, снова и снова, пока боль не отозвалась в костяшках пальцев.

— Эй! Отворите! Немедленно! — мой голос срывался, но в нем звучала не мольба, а требование.

Спустя какое-то время, показавшееся мне вечностью, в замке зашуршал ключ.

Дверь приоткрылась, и на пороге возникла бледная, растерянная Агриппина Карповна. Видимо, она не ожидала от меня такой выходки.

— Сударыня, что вы? Успокойтесь, прошу вас... — начала она, но я не дала ей договорить.

Гордо выпрямив спину, я вложила в свой голос всё свое холодное презрение, на которое была способна.

— Агриппина Карповна, немедленно отдайте ключ от этой двери! Вы не смеете запирать меня здесь.

К этому моменту экономка уже оправилась от испуга, и в её глазах мелькнуло привычное высокомерие.

Она сложила руки на животе, принимая свой обычный вид:

— Сударыня, но это приказ его сиятельства. Я не могу ослушаться...

Мое раздражение уже достигло предела, поэтому я подошла к ней так близко, что экономка невольно отступила.

— Вы сейчас разговариваете с Анастасией Павловной Туршинской, — отчеканила я. — А не с вашей служанкой, которую можно запереть в чулане! Вы действительно полагаете, что эта... ссора продлится вечно? Вы думаете, мы не помиримся с мужем?! И тогда, Агриппина Карповна, будьте уверены, первое, о чем я попрошу Арсения Владимировича — это найти мне новую экономку!

Я видела, как по ее лицу проползла тень неуверенности.

Судя по её манерам, она была из обнищавших дворян. А значит, знала цену интригам и переменчивому ветру судьбы. Поэтому она прекрасно понимала, что ссориться с графиней, пусть и впавшей в немилость, опасно.

Экономка потупила взгляд, и её тон мгновенно переменился с высокомерного на подобострастный.

— Конечно, сударыня! Я... я вас поняла. Прошу простить мою излишнюю ретивость. — Она медленно, почти нехотя, вынула из кармана тяжелый ключ и протянула его мне. Я ощутила холод металла в своей еще горячей от стука ладони.

— И чтобы через час здесь стоял платяной шкаф и всё, что прежде здесь находилось, — приказала я, окидывая взглядом пустую комнату. — Я не намерена жить в каземате. И приберитесь здесь, наконец!

— Слушаюсь, сударыня.

Дверь за ней закрылась, но на этот раз без щелчка замка… Похоже, первая битва была выиграна. Но война только начиналась…

Чтобы не мешать экономке и её подручным приводить комнату в божеский вид, я вышла в сад.

Мне не терпелось встретиться с Арсением. Хотелось высказать ему всё, что я думала по поводу его изощренной мести. Но не успела я там оглядеться, как к парадному подъехала карета. Из неё выскочила девочка лет семи-восьми и бросилась к парадному.

Я невольно замерла в тени раскидистой липы.

Так вот она, та самая воспитанница графа, о которой я слышала от жены управляющего нашего приюта. Дочь погибшего рабочего, взятая графом на попечение из чувства вины.

Вслед за бойкой девчушкой к дому прошла строгая женщина неопределенного возраста в скромном темном платье.

— Дядюшка! — воскликнула вдруг белокурая девочка и бросилась к графу, выходящему из дома.

Этот возглас, такой естественный и звонкий, резанул меня по сердцу. А еще я увидела, как преобразилось лицо графа. Он стал вдруг прежним! Таким, каким он запомнился мне по Петербургу, чутким, добрым, отзывчивым.

Не успела я опомниться, как Арсений подхватил девочку на