Неукротимая попаданка. Ненавистная жена графа Туршинского - Оксана Лаврентьева

И что мне теперь делать? Не могу же я вот так запросто взять и спросить его об этом!

Внезапно дверь операционной открылась, и в коридор вышел сам Склифосовский.

Его лицо, к моей неописуемой радости, было усталым, но спокойным.

— Ну, слава Богу, — произнес он густым басом, обращаясь к графу. — Все прошло благополучно. Мальчик крепкий, выкарабкается.

— Благодарю вас, доктор, — голос Туршинского прозвучал хрипло. — Я вам бесконечно обязан.

У меня подкосились ноги от облегчения, отчего я непроизвольно схватилась за спинку стула. И уже в следующее мгновение почувствовала, как широкая ладонь графа легла поверх моей.

Может быть, он приехал сюда не только ради Феди? Может, отчасти и ради меня?

Глядя на его смягчившееся лицо и чувствуя тепло его руки, я позволила себе самую опасную надежду…

Но, увы, в последующие дни граф словно бы забыл о моем существовании. При этом каждый день он посылал к нам своего помощника, который справлялся о здоровье Феди и привозил нам все необходимое. И когда я почти уже выбросила из головы непозволительные мечты о графе, он вошел в мою комнату с букетом белоснежных лилий!

— Настасья Павловна, — произнес он, и в его голосе не было прежней холодности. — Я слышал, Федор идет на поправку. Это ваша заслуга. Позвольте мне выразить вам свое восхищение вашей стойкостью.

С этого дня его ухаживания продолжались с такой обходительной настойчивостью, что у меня кружилась голова. При этом граф не делал ничего, что могло бы скомпрометировать меня напрямую, но каждый его шаг был наполнен смыслом.

Он даже стал привозить мне книги — стихи Тютчева и Фета, которые мы потом обсуждали вполголоса, пока Федя спал. Он заказывал мой любимый сорт чая, будто случайно узнав о нем от Акулины. А как-то раз, увидев, что я зябну у окна, он молча снял с вешалки своё собственное пальто и накинул мне его на плечи.

До сих пор помню этот дурманящий запах одеколона и табака, который преследовал меня потом во сне…

Я была в смятении. С одной стороны, мой здравый смысл кричал мне, что большего, чем участь содержанки мне ждать нечего. Что «хрустальный король» Туршинский никогда не пойдет против света и не опозорит своего имени.

И какая «слава» ждала бы меня в Мологе, если бы я вернулась оттуда в качестве его любовницы?! Акулина и так уже смотрела на меня искоса, укоризненно качая головой.

Но с другой стороны, его внимание было так почтительно, что в моем сердце не угасала надежда. А когда я украдкой смотрела на благородный профиль Туршинского, я ловила себя на крамольной мысли о графе Николае Шереметеве. Ведь он осмелился пойти против всего света и повел под венец свою крепостную актрису.

Конечно, то была неслыханная дерзость, скандал на всю империю! Но разве однажды, всего один только раз, такое чудо не случилось?!

И вот я уже ловила себя на том, что прислушиваюсь к стуку колес на мостовой и жду его шаги в коридоре. В то же время я не знала, что страшнее — оборвать эту хрупкую связь или позволить ей затянуть себя в сладкую, бездонную пропасть, из которой уже не будет возврата…

Но сегодня, когда Туршинский вышел из кареты, чтобы подать мне руку, его лицо показалось мне каким-то холодным. И едва экипаж тронулся, как его взгляд буквально пронзил меня насквозь.

— Настасья Павловна, будьте так добры, объясните мне, — его слова звучали резко словно удары хлыста, — по какой причине вы сочли возможным умолчать о визите к вам мадам Голохвастовой? Что сие означает? Какую игру вы изволите вести?!

Глава 22

Внутри все оборвалось и похолодело от его слов, таких острых и безжалостных.

Хлыст ударил бы не больнее…

Туршинский посмотрел на меня с таким ледяным недоверием, что я почувствовала, как кровь отливает от лица.

Все кончено. Он узнал. Теперь он меня возненавидит.

Но голос разума внутри меня кричал, что такое попросту невозможно. Как он мог узнать о той роковой ночи в богославенской больнице? Если только граф не научился читать мои сокровенные мысли!

В то время как сама Голохвастова меня так и не признала — ни в переполненном Эрмитаже, ни в стенах Императорского клинического института. Хотя в прошлую нашу встречу она набросилась на меня с такой яростью, что я едва сдержалась, чтобы не припугнуть эту распоясавшуюся особу её постыдной тайной.

Что-то мне подсказывало, что Туршинский понятия не имел об истинной истории, случившейся с его сыном. Если он вообще знал об его существовании!

Я судорожно сглотнула, пытаясь выдавить из себя хоть слово, но язык будто одеревенел. А руки, как обычно бывало у меня в такие минуты, судорожно сжали складки моего простенького платья. Ведь его взгляд, пронзительный и тяжелый, напрочь лишил меня последней воли.

И вот, заставив себя поднять на него глаза, я пролепетала, сгорая от стыда:

— Ваше сиятельство… Господин граф… меня такой стыд обуял, что и выразить невозможно! — Мой голос дрожал и срывался. — Ведь мадам Голохвастова, она обвинила меня… то есть, вернее сказать… нас с вами в том, что мы состоим… в любовной связи! Посему я и не осмелилась поведать вам о том визите.

Я выпалила это и опустила голову, ожидая от Туршинского раскатистого как гром гнева. Но ничего такого не произошло. Наоборот, его голос прозвучал иначе — строго, но уже без той убийственной резкости.

— Настасья Павловна, насколько бы не были гнусными домыслы этой дамы, вы должны были незамедлительно сообщить мне об этом!

Я робко на него взглянула.

— Как скажите, ваше сиятельство.

— Ваше благополучие и, что важнее, ваша безопасность для меня превыше всяких светских условностей и мнимых стыдностей, — произнес граф твердо, и его темные глаза уже не сверлили, а смотрели на меня пристально и глубоко. — Я не позволю вам из-за подобных сплетен остаться без моей защиты.

Внутри у меня все перевернулось.

Его слова… Он не отрекся от меня, не назвал домыслы Голохвастовой полным бредом. Нет. Вместо этого он заговорил о моем благополучии!

Это поразило меня до глубины души. Ведь он только что, почти признался мне в том, что наши с ним отношения вышли за рамки деловых... Отчего смущение охватило меня с новой силой, и мои щеки запылали огнем.

Но теперь это был очень сладкий, пьянящий стыд.

— Впредь… впредь я буду помнить о вашей воле, господин граф. — прошептала я. — И… и благодарствую вам. За вашу заботу.

Последние слова я сказала едва слышно, и