Неукротимая попаданка. Ненавистная жена графа Туршинского - Оксана Лаврентьева

мы с графом остановились у «Данаи» Рембрандта, и я невольно вспомнила все, что когда-то о ней знала…

Исследователей долго смущала одна деталь: на руке Данаи красовалось кольцо на безымянном пальце, хотя согласно мифу, царь заточил её в башню еще юной девственницей.

Загадка разрешилась лишь с появлением рентгенографии. Тогда-то и выяснилось, что картина была изменена, и изначально моделью служила первая жена художника. Однако после её смерти, когда у Рембрандта появилась другая женщина, он изменил лицо Данаи, придав ей сходство с новой возлюбленной.

Таким образом, под слоем краски скрывалась настоящее художественное предательство. Именно поэтому в XX веке «Данаю» Рембрандта называли символом мужского непостоянства…

Я посмотрела на картину как в первый раз, и меня аж покоробило от возмущения.

— Простите, ваше сиятельство… — начала я, чувствуя, как горят щёки. — Но я не могу молчать! Картина-то вроде бы про древнюю легенду, а на деле — про мужскую неверность!

Граф удивлённо поднял бровь.

— Да неужели?

— Вон, приглядитесь, да у неё кольцо на безымянном пальце! — горячилась я. — Какая же это девица в заточении, коль у неё обручальное кольцо? Вот сердцем чую, что через века ученые мужи догадаются, что Рембрандт сперва свою супругу тут написал. А после того как она умерла — взял да и переписал её на новую пассию, как будто первой жены у него никогда и не было! Просто взял и замазал одну женщину другой! Извините меня, господин граф, но в этой картине я вижу одно лишь предательство. Вы только посмотрите на её несчастный вид!

Я всплеснула руками, с ужасом понимая, что наговорила ему лишнего. Но я хотя бы произвела на него впечатление. Правда, совсем не такое, как мне хотелось бы…

— Настасья… — наконец произнес тихо Туршинский. — Откуда у вас такие мысли?! Это… неожиданно глубоко. И возможно, вы в чем-то правы.

В его взгляде читалось не просто любопытство, там был искренний, горячий интерес. Ко мне…

Отчего мне стало предельно ясно, что эти отношения ни к чему хорошему не приведут. Эта игра для меня будет слишком опасной!

Неожиданно из-за колонны показалась пара, от вида которой у меня всё внутри похолодело. Под руку с иссохшим старичком, больше напоминающим наряженную мумию, шла эффектная барышня лет тридцати. Я поначалу подумала — дочь с отцом, но что-то вспыхнуло в памяти, и мне стало вдруг трудно дышать...

Не успела я по-настоящему испугаться, как Туршинский сухо кивнул этой парочке. И мы собирались уже двинуться дальше, как вдруг раздался сладкий голосок этой эффектной дамы.

— Ах, граф! Какая неожиданная встреча!

Туршинский резко замер, и моя рука непроизвольно сжала его локоть.

Граф вынужден был остановиться.

— Анна Аркадьевна. Степан Игнатьевич… Разрешите представить: Настасья Петровна, смотрительница Мологского приюта и моя протеже. — Его голос звучал ровно, но в каждом слове чувствовалась сталь. — Простите, но мы очень спешим. Настасья Петровна еще не осмотрела Рыцарский зал.

И, не дав им вставить ни слова, Туршинский повел меня прочь.

— Господин граф, кто это? — выдохнула я, тут же поняв, насколько нетактично прозвучал мой вопрос.

Он коротко взглянул на меня и нахмурился.

— Статский советник Степан Игнатьевич Голохвастов со своей супругой, — пробормотал граф сквозь зубы.

И в тот же миг воздух вокруг нас словно бы зазвенел от напряжения. Я вмиг поняла, откуда её знаю.

Богославенск. Полутемная палата, пропитанная карболкой и грехом. И она — высокая барыня под густой вуалью, от которой пахло дорогими духами и отчаянием…

Глава 19

Перед глазами у меня как наяву встала та полутемная комната. И я вновь будто услышала слова повитухи «это мальчик». Причем, она произнесла это так, словно вынесла малышу приговор…

Еще я вспомнила взгляд этой недоматери, когда та смотрела на своего новорожденного сына. В нем не было ни капли любви. Она смотрела на своего ребенка как на обузу!

Васенька Богославский… нежеланный, несчастный ребенок. Других детей ждут, а этот сразу оказался никому не нужным. Ни матери, ни отцу…

Я украдкой посмотрела на Туршинского и тут же напоролась на его испытующий взгляд. И в тот же миг мое сердце ухнуло куда-то вниз, и я перестала дышать.

Неужели он что-то понял?! Вдруг я себя чем-то выдала?! Но эта барыня, как её там… Голохвастова, меня даже не вспомнила! Еще бы, ведь я была для неё пустым местом. Для господ мы все на одно лицо, подумаешь, какая-то там помощница повитухи!

А вот я её хорошенько запомнила. Правда, я не сразу признала в этой шикарной даме ту роженицу, которая заявилась в больницу под покровом ночи с вуалью на лице…

— Настасья Павловна, вы раньше с ними встречались? Или мне это показалось?

— Нет, что вы, господин граф! Какая уж мне светская-то жизнь! Я же целыми днями на службе, а барыни по сиротским приютам не ходят... — горячо заверила я его. И, как мне показалось, я немного перестаралась с эмоциями. Да и лгунья из Анастасии Вяземской была никакая.

К сожалению, мое молодое тело порой реагировало на некоторые вещи именно так. И я ничего не могла с этим поделать.

Моя горячность повисла в воздухе и, казалось, лишь сильнее оттенила ложь. Наверное, поэтому граф не отвел от меня взгляда. Его глаза, обычно холодные и насмешливые, теперь изучали меня с пристальным, почти хищным интересом.

— Как странно, — произнес он на удивление тихо, так что услышать это могла только я. — Ваше лицо, моя дорогая, выразило куда больше, чем простое любопытство к незнакомой даме. Я видел в нем… узнавание. И, если не ошибаюсь, испуг.

Я почувствовала, как по спине побежали мурашки. Ведь он не просто не поверил — граф прочитал меня как раскрытую книгу.

— Просто барыня такая молодая и видная, а её супруг… — Я запнулась, мучительно подбирая слова, чтобы хоть как-то прикрыть свою ложь. Но вместо этого одна неправда взгромоздилась на другую, и вышло только хуже. — Он показался мне человеком столь солидным и строгим. Невольно робость берет. Вот я и смутилась, должно быть.

— Супруги Голохвастовы, — продолжил Туршинский, всё так же не отрывая от меня взгляда, — люди весьма замкнутые. В свете появляются редко. И уж точно ваши пути никак не могли пересечься в Мологском приюте. Если, конечно… — он сделал паузу, давая мне прочувствовать каждый миг этого мучительного ожидания, — …если не брать в расчет какие-то исключительные обстоятельства. Может, вы все же о них припомните?

Его тон был доброжелательным, но в этой мягкости таилась угроза. Он знал. Он понял, что я лгу, и теперь намеревался