Извек - Святослав Аладырев

— В светлопрестольном? Да всё по—прежнему. В кабаках пляшут, в подворотнях режут. То во славу Яхве, то по воле Аллаха, то во имя Христа.

Охранник покачал головой, помолчал, кивнул.

— Значит так же, как везде: зело весело живём, брагу пьём, да морды бьём.

— Как то так. — подтвердил Сотник

По тому, как охранник не среагировал на заветное слово, понял, что это обычная проверка. Резко меняя манеру ответа, зевнул.

— В Киеве, слава Перуну, всё по—старому. Точнее по—новому, как крещением заведено. Князь жив здоров. Град всё растёт. Жидов всё больше и они всё толще.

Дружинник пощипал ус, прищурился и заговорщически поинтересовался:

— А что, правду толмачат, что княжеский волхв опять в леса подался?

Извек улыбнулся хитрому проверочному вопросу.

— Белоян—то? Брешут! Эта морда и носу из детинца не кажет. Его и при дворе неплохо кормят. Так что не рубись, не лазутчик я!

Он выудил из—за пазухи шнурок с кружком толстой бычьей кожи и выжженной на нём новой буквицей. Охранник вылупился на знак княжьего посыльного, почтительно склонил голову и, вернувшись за свой стол, произнёс несколько слов. Дружинники быстро посмотрели в сторону Извека, запоминали внешность человека из Киева. Коли понадобится, помогут без промедления. Знамо дело — птица важная, от самого князя.

Посидев ещё немного, Сотник поднялся, поправил перевязь, сыто потянулся. Откуда ни возьмись, вышмыгнул хозяйский мальчишка, сгрёб в корзину посуду, свободной рукой прихватил кувшин и, на ходу, предупредительно бросил:

— Ежели приспичит чё, то от выхода налево, между заборчиком и домом, шагов двадцать, а там увидишь.

— Добро. — откликнулся Извек с улыбкой. — Обязательно загляну, ежели там тоже наливают.

Пацан, снисходительно глянул на непонятливого гостя.

— Там, дядечка, отливают… и откладывают. — назидательно пояснил он, но заметив весёлые искорки в светлых глазах гостя, гыкнул шутке и заторопился к другому столу.

Улица встретила Сотника ярким солнечным светом и непрекращающимся шумом. Извек неторопливо двинулся сквозь знакомую суету. Предстояло найти шёлковые ряды и гулять по ним, пока не подойдёт один из охранников цареградского торгового обоза. Однако найти что—либо на торжище, без подсказа, не легко. Ряды сменялись рядами, чужие товары — своими, родные лица — коричневыми, жёлтыми, красными физиономиями. За рядами гончаров, со всевозможными плошками, крынками, горшками и кувшинами, потянулись ряды шорников и сапожников, за ними — ковали и оружейники со своим звенящим товаром, за ними — ромейские купцы с маслами и благовониями, тут же ряд бортников благоухал сладкими ароматами и гудел крыльями ос и пчёл. В просветах между рядами виднелись загоны и клети с живностью. Народ придирчиво выбирал лошадей, хряков, коров, овец и птицу. Рядом с медами расположились привозные сладости и пряности. Торговали смуглые цепкоглазые люди, самозабвенно торгующиеся за каждую щепоть товара. Этих Извек никогда не мог понять: платишь названную спервоначала цену — обижаются, забирают деньги, отвешивают товар и смотрят как на кровного врага. Однако стоит начать торговаться, размахивать руками, уговаривать, грозить, что пойдёшь к другим, где подешевле — сразу становишься уважаемым человеком. Почтение продавцов льёт через край, товар показывается со всех сторон, надламывается для пробы, да сопровождается рассказом с каким трудом выращен, собран, приготовлен и привезён сквозь жуткие опасности росских земель. После бесед цена падает на треть, а то и в половину, а покупатель уходит, провожаемый счастливыми, гордыми и почти братскими взглядами. Мол, уважил, выслушал и согласился, что хозяин достойный человек.

То тут, то там мелькали могучие фигуры поил. Широкоплечие молодцы двигались меж рядов с запотелыми бочонками за спиной. Любому желающему тут же вручался один из подвешенных к поясу берестяных ковшей, бочонок взгромождался поиле на руку и, в ковш плескала ядрёная влага. Питьё же хранило студёность глубоких погребов, где с зимы запасались несчётные глыбы льда.

Вышагивая по торжищу, под разгулявшимся в небесах солнцем, Извек уже два раза прикладывался к ледяному пиву, пока наконец не разглядел впереди развешанные на жердях рогожи, холсты, сукна, грубые, но тёплые ткани с севера и белые лёгкие полотна с юга, соседствующие с оловиром,[32] аксамитом[33] и яркой парчой. Где—то здесь и должен был расположиться ряд с тонкими шелками. Однако, пройдя до скорняков, Сотник не обнаружил ни лоскута цветастой блестящей ткани. Озадаченно потоптавшись в перекрестьи между рядами, повертел головой по сторонам, помедлил и развернулся обратно. Вновь неспешно прошёл по рядам, пригляделся к торговцам. Выбрал того, чья рожа показалась попроще, хотя за внешностью простофили маячила хитрющая натура удалого русского мужика, знающего торг и вдоль, и поперёк, и наискось. Уже поравнявшись, заметил в глазах торговца удивление. Тот, безошибочно определил, что дружинник из Киева не будет шоркаться по торжищу из—за покупки лоскута шерсти или отреза на рубаху. Пытался заранее предугадать, почто спонадобился, лицо держал внимательным и приветливым.

— Как торг? — поинтересовался Сотник, окидывая взглядом добро мужика.

— Пока не густо, да вроде не в обиде. К завтрему должно быть шибче. — словоохотливо ответствовал торговец. — Сам присмотрел ли что?

Извек беззаботно пожал плечами, почесал за ухом, отрицательно двинул головой.

— Хотелось, да не смоглось. Думал своей ладе отрез на сарафан прихватить, а шелков чёт не видать.

Мужик кивнул, дело понятное, печально поставил брови домиком, будто ему самому не удалось отовариться, развёл руками.

— С шелками пока никак. Ждали ещё вчера, да говорят раньше завтрего не будут.

Он помолчал, стрельнул глазами по сторонам, нет ли покупателей, облокотился на козлы для кулей и, беззаботно глядя вдоль ряда, вполголоса продолжил:

— Гомонок тут был, да врут небось. Хотя, за что купил, как говориться… А рекли, что обоз с шёлком по дороге сюда пощипали малость. А так близко от торжища давно никто не ушкуйничал. И то чудно как пощипали. Ладно бы товар прибрали, либо кошели с перстнями да гривнами посымали, так ведь нет! Товар на месте, купцы при мошнах, лошади уцелели. Правда, упряжь порезали, охрану побили, да один без следа сгинул.

— Извек почувствовал, как последний ковшик выпитого пива мгновенно замёрз и повис под рёбрами ледяной глыбой. Не выказывая заинтересованности, ковырнул мизинцем в зубе и лениво пробурчал:

— А не брешешь? С кех пор ушкуйники, да тати вместо добра сбруи режут? Да и откель такие вести, коли обоз в пути застрял?