Моя сумасшедшая - Андрей Климов

Проглотив ком в горле, она взялась мести и мыть, когда в дверь затрезвонили. На пороге стоял Митя Светличный.

— Проходи! — проговорила она, отворачиваясь — не хотелось, чтобы он заметил ее новое лицо. — Извини, я тут немного…

— Телефон, что ли, у вас скопытился? Леська, тут к нам Никита вчера ввалился — жалуется: нигде не может тебя найти.

— Меня и не было. Мать в командировке, а я только сегодня утром вернулась из Полтавы.

— Ага, значит, ты не в курсе, что ночью творилось. Готический роман!

— Не в курсе. Сейчас закончу, не стой надо мной.

— Представляешь — наш верхний сосед, Аркаша Дерлин, буквально рехнулся. Ну ты знаешь его — еврей, администратор писательского клуба. Ему объявили, что он уволен, и он не нашел ничего лучшего, чем судиться. Понесся к отцу Юли Рубчинской — советоваться, поднял больного с постели…

— Да не прыгай ты, как обезьяна, — сказала Олеся, бросая веник. — У меня в глазах рябит. Кофе будешь? Правда, желудевый с ячменем.

— Терпеть не могу эту бурду, — отмахнулся Митя. — А тут как раз прибыла из-за границы, из самой Франции, старшая дочь Рубчинского с ребенком. И, видя такое дело, взяла и твердой рукой выставила Дерлина…

— Откуда тебе это известно? — перебила Олеся. — Ты же весь день в мастерской торчишь…

Что-то в ней щелкнуло, и она на мгновение застыла, словно запамятовала конец фразы.

— Ну и торчу. Вдруг является Юля и рассказывает: мол, наконец-то приехала сестра Соня с малолетним сыном — повидаться с родителями, но на все ей отпустили две недели, а потом — фюйть! — и катись обратно в Париж подобру-поздорову. Адвокат хворает, чтоб не сказать хуже, Юле ее полкан шагу ступить не дает, все слегка в истерике, а тут еще Дерлин. Кретин, прости Господи!

— У человека несчастье.

— У всех несчастье. Тем более, что Рубчинский давным-давно не практикует. Но дело не в том. Нынче ночью этот психопат попытался повеситься, а когда жена вытащила его из петли, напал на нее и чуть не искалечил. Вообрази!

— Вот так дела!

— В общем, скрутили и доставили на Сабурову дачу… Да — я же к тебе за хлебом. В доме ни крошки. Имеешь?

— Возьми, — сказала она, — только он… черствый, наверное. В хлебнице, под салфеткой.

— Спасибо, — Митя одним махом сгреб окаменевшие серые ломти, оставшиеся еще с поминок. — Ну все, побежал: дел по горло. А ты заглядывай к нам. Майя тебя любит.

Леся поежилась, будто от сквозняка, глядя, как он вприпрыжку катится к двери. Светлый птичий хохолок на Митином темени кивал при каждом движении. Щегол на примороженных лапках… И уже никуда не деться от этого знания, и ничем не помочь.

Все, что очень скоро случится с Дмитрием и его старшей сестрой, ей было известно.

И еще то, что она должна сделать прямо сейчас.

Во-первых — покончить с уборкой до того, как появится Никита Орлов. О котором Петр не обронил ни слова в своих записях. Будто ее жениху не предстояло никакого будущего. Не упомянуты там Тамара и Сильвестр, что еще более странно…

Не думать об этом, иначе можно спятить, как несчастный Дерлин.

Во-вторых — включить телефон. Номер Рубчинских-старших сохранился в ее записной книжке.

Она позвонила, и трубку сразу же взял какой-то мужчина. Олеся попросила позвать кого-нибудь из Рубчинских, на что хамский голос буркнул: «Скока можна?». Мембрана заскрежетала, воцарилось долгое безмолвие и наконец послышалось негромкое: «Слушаю вас…»

— Анна Петровна, здравствуйте! Это Леся Клименко.

— Олеся, — услышала она, — голубушка! Прими наши соболезнования. Ты хорошо знаешь, как в нашей семье относились к Петру Георгиевичу…

— Спасибо, — перебила она. — Благодарю вас… Анна Петровна, мне нужно связаться с Юлей, у меня до сих пор лежат ее нотные тетради.

— Сейчас продиктую номер… Ах, да… — спохватилась Рубчинская, — ведь Юлечка теперь бывает у нас чаще и… сейчас соображу… Как раз сегодня ждем к обеду.

— Пусть обязательно позвонит мне. Передадите, не забудете? Она знает — куда.

— Непременно передам.

— До свидания.

Как только она повесила трубку, сейчас же позвонил встревоженный Никита. Обрадовался, сказал, что разыскивал ее повсюду и страшно беспокоился. Леся предложила зайти, но он ответил — сейчас не получится, занят до пяти. Договорились встретиться в шесть у кладбища.

Старые «Буре», висевшие в кухонном простенке, отбили полдень. «Только бы не заснуть», — подумала Леся. О еде она даже не вспоминала. Чтобы не поддаться тупой сонливости, сменяющейся ознобом и возбуждением, она взяла стул и уселась с книжкой прямо в прихожей — рядом с телефоном.

Там ее и застал звонок Юлии.

— Мне срочно нужно увидеться с тобой, — проговорила Олеся.

— Сейчас приеду.

— Буду ждать.

— Только я не одна. Со мной племянник. Соне понадобилось уйти, и она еще накануне попросила меня погулять с мальчиком. У нас машина с шофером — на пару часов. Мы мигом…

Олеся опустила тяжелую трубку на рычаг старого аппарата и впервые с тех пор, как узнала о гибели Петра, попробовала улыбнуться.

Получилось неважно. Словно мышцы лица начисто забыли, как это делается.

Часть вторая

1

На пороге стоял Ярослав Сабрук.

— Дожили, — пробормотал он, протягивая Юлии дрожащую руку. Голос, низкий, обворожительный, тоже подрагивал и не слушался. — Черный день, а вокруг — пустыня. Жена со своими поклонниками хороводится, ей и дела нет, в театре ни пса… Ты уж прости, что без звонка, как варяги.

Она посторонилась, чтобы впустить нежданного гостя, когда из-за плеча режиссера на нее бешено сверкнули желтые глаза Михася Лохматого. И он здесь!

Вот тогда-то и началось…

Об этом тяжелом, мучительно памятном дне, который продолжился безобразным скандалом, учиненным Михасем, а закончился размолвкой с мужем, Юлия Рубчинская рассказала сестре, сутки спустя приехавшей из Парижа повидать родителей.

Случай был особый, и Юлия получила разрешение остаться на ночь у своих. Уложив Сониного двухгодовалого Макса, сестры устроились в полутемной гостиной на зачехленном диванчике. Анна Петровна, без сил от слез, волнений и бесконечных разговоров вперебивку, сразу же после ужина ушла в спальню.

Настоящая фамилия Михася была Соснюра. Псевдоним Лохматый появился на обложке его первого поэтического сборника. Давным-давно он числился студентом юридического факультета, потом все бросил, надолго исчез и объявился в городе только в двадцать третьем. Об этом периоде своей биографии он предпочитал не распространяться. Семья Михася — отец, мать, тетка и две старшие сестры с мужьями — уехали сразу после революции. Дом был конфискован и битком набит чужими людьми, и ему пришлось поселиться в пустовавшей пристройке, где раньше хранили уголь. Там он и прижился.

Михась никого не искал, тем более, что с отцом, в прошлом присяжным поверенным, коллегой Дмитрия Львовича, порвал все отношения еще до своего исчезновения. Казалось, ему никто не нужен, ни до кого ему нет дела, но к Юлии, которую он знал с детства, Лохматый питал симпатию. Правда, с тех пор, как она вышла замуж, перестал здороваться и отворачивался при встречах. Году в двадцать пятом, кажется, он принес ей в подарок тощую серую книжицу; стихи под обложкой оказались отличные — с безуминкой, неожиданно свежие, безусловно талантливые, — и Юлия только отмахивалась, слыша от общих знакомых, что Михась беспробудно пьянствует и вот-вот погибнет. Окончательно пропасть поэту Лохматому не дал Петр Хорунжий…

— Было обидно, — жаловалась Юлия. — Я, Соня, давно смирилась со страхом, презрением, косыми взглядами, даже с плевками за спиной. Будто один Балий исчадие ада, а вокруг порхают белоснежные ангелы. Без изъяна и порока. Но вчера Михась с цепи сорвался. Только и сыпалось: «В геенну, анафема!.. Все вы взвешены и найдены легкими…» — и прочее в таком же роде. У него библейский период, начитался пророков. Но когда он накинулся на отца с обвинениями в пособничестве содомской власти, я не стерпела.

— Лохматый не в себе, ему простительно. Пьющий все равно что больной, — вздохнула сестра.

— Да почему простительно? — возмутилась Юлия. — Почему? Сабруку шагу ступить не дают, на корню режут все, за что он ни возьмется, и ничего, ни-че-го не прощают с тех пор, как он поддержал Хорунжего в той писательской сваре! Почему все винят своих же собратьев — писатели, художники, музыканты, профессора, инженеры, юристы? Я, Соня, не понимаю единственного: за что они ненавидят друг друга? Будто и в самом деле дьявол орудует: смотри — только начнет человек стоящее дело, книгу, картину, да просто совершит достойный поступок, и тут же — потеря работы, средств существования, шельмование, арест. Все откладывается на много лет, если не навеки. Адская чехарда: муки, болезни, несчастья как из рога изобилия, потеря близких, смерть…