Моя сумасшедшая - Андрей Климов

16 октября 1937 г.

Начальник Леноблуправления НКВД

Л. Заковский

Те, кого вызвали, снова строились в пятерки. Конвойный давал команду: „Бегом!“ — и они устремлялись к баржам, старясь быстрее оказаться в трюме, где, по крайней мере, не дуло. Ни один не подозревал, что их ждет на другом берегу.

Все остальное время я провел, до рези в глазах вглядываясь в сотни лиц, проходящих передо мной. Старых, не очень, совсем молодых. Еще два-три показались мне знакомыми.

Хотя на самом деле меня интересовало только одно. Мое собственное. Его я искал в толпе. Нетрудно сосчитать — прошло восемь лет с той минуты, как я опустился на скамью на Первом городском. И другой судьбы у меня быть не могло, хотя Мальчик заверил, что к моей персональной реальности это не относится.

В общем, теперь я знаю, как чувствует себя человек, у которого много раз подряд останавливается сердце.

Начало смеркаться, когда буксир принял на крюк караван из двух перегруженных, осевших по кромки бортов барж и начал медленно отдаляться от берега. Мало-помалу он скрылся во мгле, зависшей над озером, и лишь топовый огонь на мачте выдавал его местоположение. Над Святыми воротами и на втором ярусе надвратной церкви, где расхаживал часовой и располагалось пулеметное гнездо, вспыхнули прожектора.

Тысяча сто пятнадцать. Расстрельный этап.

Должен повиниться: я испытывал почти животное облегчение. Меня с ними не было. Но откуда-то я знал, что это только начало и убийствам не будет конца.

И не потому что мы стали врагами друг другу. Мы ими были всегда. Просто исполнился срок».

7

Запертая дверь ее комнаты вздрогнула и затряслась. Снаружи посыпались частые удары. Леся вскочила, захлопнула тетрадь, сунула ее на самое дно чемодана и пошла открывать.

На пороге стояла мать. Лицо ее было искажено от гнева.

— Ты оглохла? Что ты себе позволяешь? Я падаю с ног, в доме люди, а ты исчезаешь и запираешься… Что это? — Тамара сунулась к чемоданчику.

— Не трогай!

— Как тебя понимать?

— Не трогай, и все. Тебя это не касается… — Леся с силой надавила на фибровую крышку. — То, что здесь находится, принадлежит только мне.

— Неужели? — Тамара криво усмехнулась, однако не сдвинулась с места. — Кажется, я догадываюсь, что там… Ты, идиотка, хранила его бумаги? А я-то ломаю голову, о каком архиве Хорунжего меня спрашивают… Мне-то он не оставил ни строчки…

— И правильно сделал. Ты бы все равно побежала с этим в ГПУ.

— Не клевещи на меня, Леся. Петр был мне мужем и соратником.

— Мама, прекрати, — Олеся поморщилась. — Хотя бы сегодня не нужно врать.

Она потянулась, чтобы запереть замок, но Тамара опередила дочь. Оттолкнув Лесю, женщина рванула чемоданчик к себе и вцепилась в первую же папку, лежавшую сверху. Она закусила губу, и ее безумный взгляд пополз по неровным рукописным строчкам. Олеся ждала не дыша.

— Бред какой-то, — наконец проговорила Тамара. — Это следует немедленно уничтожить.

— Нет! И не надейся — все равно не позволю. А сейчас выйди, пожалуйста, из моей комнаты, — улучив момент, Леся выхватила листки у матери, трясущимися руками заперла чемодан, а ключ сунула в карман жакета.

— И не подумаю! — воскликнула Тамара. Голос ее взлетел вверх. — Может, хочешь со мной подраться? Не советую. А командовать будешь своим Никитой — он, кстати, ушел еще час назад… Немедленно отдай ключ!

— Нет.

— Ладно. Тогда возьми и сожги этот хлам собственноручно… Ты разве не понимаешь, какой опасности подвергаешь всю нашу семью? Тебе что, не известно, что Петр рассорился со всеми, даже с теми, кто к нему благоволил, что он предал дело партии, связался с врагами… — глаза Тамары внезапно наполнились слезами. — А потом окончательно запутался… и вот чем все закончилось. И после этого потерять еще и тебя!

— Я сказала: нет! — Олеся покачала головой, но все же шагнула к матери и взяла ее за руку. — Не кричи — тебя слышно даже наверху. И успокойся. Я все надежно спрячу. Отвезу в Полтаву, к бабушке, — она точно не будет возражать. Уеду вместе с ней, завтра же, и останусь там на несколько дней. Кто может знать, что у меня в чемодане? Ты должна понять: если мы не сделаем этого, он умрет еще раз. И ничего, ничего не останется. Ты этого добиваешься? За что ты его так ненавидишь?

— Я требую единственного: чтобы все было уничтожено. Мне безразлично, где и как ты это сделаешь. — Тамара вырвала руку и машинально вытерла ее о свое черное платье. На Лесю она больше не смотрела. — Ты… ты окончательно распустилась! А Петр еще тебя защищал…

— Замолчи! — Олеся сжала кулаки. — Будет так, как ты хочешь. А теперь уйди, пожалуйста…

Когда мать вышла, она погасила свет и долго стояла у темного окна. Пока в доме все не стихло. Потом сунула в карман вязаного жакета еще одни ключи — общие, взяла чемоданчик, заперла свою комнату — и тут же столкнулась в коридоре с матерью. Тамара появилась из ванной комнаты в халате, лицо распухшее, отечное, проволочные кудряшки в папильотках.

— Куда ты собралась? — подозрительно спросила она.

— О Господи, — сказала Леся. — Не буду же я жечь кучу бумаги на керосинке! Снесу в подвал, там гора бумажного хлама…

— Оставь до утра.

— Утром я могу и передумать…

Это было Тамаре понятно — она знала характер дочери. Но идея похоронить архив среди мусора в подвале показалась ей не такой уж плохой. Подвал дома был разделен на чуланчики по квартирам, кроме того, жильцы сносили туда сломанные вещи, старую мебель, изувеченные детские игрушки, газеты и прочий мусор. Раз в месяц, по заявке домового комитета, коммунальная служба вывозила все на городскую свалку и сжигала.

Едва справляясь с нервной зевотой, она проговорила:

— Там полно крыс. Возьми фонарь.

— Уже, — сказала Олеся, хотя ни в какой подвал и не собиралась. — Тебе нужно отдохнуть, мама. Завтра я уеду в Полтаву.

— Пожалуй, — вздохнула Тамара. — У меня больше ни на что нету сил… Я закрою за тобой…

Когда входная дверь захлопнулась, Олеся спустилась на несколько ступеней, прислонилась к стене и стала терпеливо ждать. Скоро мать уснет. Потом нужно бесшумно проникнуть в дом и очень быстро проделать то, что было ею задумано. Она знала, что на службу Тамара уйдет рано, остальное — проще простого: уже к вечеру она будет в Полтаве. То, что оставил Петр, окажется в безопасности.

Подъезды и лестницы сегодня словно преследовали ее.

Неожиданно щелкнул замок в двери Светличных. Дверь приоткрылась. Олеся едва справилась с желанием помчаться вниз, но выглянувшая из прихожей Майя уже заметила ее. На лице соседки отразилось удивление. Девушка молча приложила ладонь к губам, и Майя, так же беззвучно, поманила ее к себе движением руки, между пальцев которой была зажата дымящаяся папироса.

Когда Олеся приблизилась, соседка полушепотом спросила:

— Что случилось?

— Можно я немного посижу у вас, тетя Майя?

— Входи! — Майя быстро заглянула через перила в пролет и тут же вернулась.

Просторная квартира, где Олеся бывала не раз, встретила ее глухой тишиной. В прихожей и коридоре было темно. На стене, рядом с электрощитком, висел велосипед Мити Светличного — старый-престарый «Данлоп», под ним — громадный сундук из тех, на которых когда-то спала прислуга. Сундук принадлежал Юлианову.

Они прошли в кухню, где горела лампочка под колпачком из цветной бумаги и была распахнута форточка.

— Я Дмитрия жду, — сказала Майя, со вздохом опускаясь на табурет. — Тяжелый день сегодня. Как у вас, Леся? Что мама?

— А где Митя?

— Днем сказал, что идет в мастерскую… Но что-то мне не по себе. Обычно он предупреждает, когда собирается там заночевать.

— А Павел Сергеевич уже вернулся? Не спит? — Олеся кивнула в сторону комнаты Юлианова. Она продолжала стоять, прислонившись к косяку и не выпуская из рук чемоданчик. — Я хочу с ним поговорить. Ведь они с… с моим отчимом вместе собирались в эту командировку. Может, хотя бы он знает, что на самом деле произошло?

Майя коротко, исподлобья, взглянула на девушку и потянулась за новой папиросой. Взгляд был чужой, недобрый, словно смотрел совсем другой человек.

— Садись. Выпьешь чаю?

— Да что вы все со своим чаем!.. — вспыхнула Олеся и вдруг смутилась. — Простите, Майя Алексеевна, мама меня совсем задергала. Не знаю, чего она добивается.

— Ее можно понять. Тамара, очевидно, в полной растерянности и отчаянии.

— Вы ее не знаете, тетя Майя. Кто-кто, а она у нас из нержавеющей стали.

— Возможно… Я тоже когда-то пережила смерть мужа. Это тяжело.

— Наверно, я все-таки пойду, — проговорила Леся. — Не хочу я обсуждать ее переживания…

— Погоди! Тамара ничего не говорила тебе о Юлианове?