Моя сумасшедшая - Андрей Климов

— Прочла, — неохотно откликнулась Юлия. — Даже имела неосторожность сказать об этом Балию. За что и получила… Знаешь, я все-таки попробую поговорить с ним о тебе. Так не может продолжаться. Ты стал похож на собственную тень. Может, тебя все-таки отпустят вместе с Соней? Эта клиника в Сюрене…

— И не вздумай. Дай бог, чтобы твоя сестра благополучно вернулась к мужу. Только теперь я понимаю, какая это была глупость и слепота с нашей стороны — звать ее сюда… Вы куда с Максиком?

— В парк. И выкинь Смальцугу из головы. Береги нервы.

Она коснулась губами колючей, серебрящейся, как серая соль, щеки. От отца, всегда такого энергичного, щеголеватого, уверенного в себе, пахло старостью, болезнью и сиротством. Сердце тоскливо сжалось. Юлия подхватила племянника на руки и, пряча глаза, вышла.

С шофером она договорилась, что он высадит их у входа в парк, а через два часа будет ждать на том же месте. Было безветренно и тепло; на клумбе у постамента доцветали примулы. Вдоль аллеи чернели все еще голые, будто сваренные из гнутого металла, кроны дубов. Парень, довольный, что его отпускают, помог ей вытащить из машины сумку с детскими вещами, а Макс тут же двинулся своей уверенной кавалерийской походкой к клумбе.

Юлия дождалась, пока машина отъедет, догнала племянника, подхватила на руки и, несмотря на его картавые протесты, направилась к дому Олеси Клименко.

По дороге Макс задремал, поэтому по лестнице она поднималась медленно, держа в охапке отяжелевшего малыша и увесистую сумку. Прежде чем позвонить, оглянулась на дверь квартиры Светличных. Митя наверняка уже ушел.

Когда Олеся открыла, они осторожно перенесли мальчика в ее комнату и уложили. Макс подтянул колено, что-то пробормотал, уткнулся носом в подушку и засопел. Олеся прикрыла его простынкой и жестом позвала за собой Юлию.

Только в кухне она разглядела бескровное Олесино лицо.

— Господи, что с тобой, Леся?! Ты такая бледная! — воскликнула Юлия.

— Ничего особенного. Проходи, присаживайся. Помнишь этот стол? Тот самый, под которым мы с тобой еще девчонками прятались от Хорунжего, когда он являлся выпивши… Мне нужна твоя помощь…

Отрывистый и сжатый рассказ Олеси Юлия выслушала на одном дыхании. Лишь в самом конце попросила разрешения закурить.

— Кури, — сказала Олеся. — Я взгляну, как там маленький.

Она вернулась через минуту, кивнула:

— Спит… Ты должна сказать мне честно, если боишься. Я пойму. Это очень рискованно, твои обстоятельства…

— Причем тут обстоятельства! — отмахнулась Юлия.

— Плохо, что моя мать видела бумаги. Но я, кажется, смогла убедить ее, что все уничтожено… Твой муж, Юля, отдал бы все, чтобы никто до них не добрался. Ни сейчас, ни в будущем. И мне показалось… Я подумала — пусть архив пока полежит там, где его никто не станет искать. Может быть, потом…

— Ты права.

— Но я должна предупредить. Нет… Ты должна поклясться. Тебе нельзя это читать. Ни строчки. Обещаешь?

— Да.

— На неделю. В худшем случае — две. Пока я… не улажу свои дела.

— Тебе не о чем беспокоиться. Балий редко заходит ко мне. Постоянно занят…

— Ты знаешь, что Юлианов арестован?

— Знаю.

Юлия наклонилась к Олесе, обняла ее плечи, шепнула:

— Если что-то изменится, свяжись со мной через Дмитрия… Тебе сейчас тяжело, я знаю, но ты держись. Нужно выстоять.

— Я, моя милая, замуж иду, — Леся мягко освободилась и встала. — За Никиту Орлова. Он заканчивает курс, потом уедем к его родне за Урал. Петр Георгиевич велел: быть мне супругой агронома и почвоведа.

— Все-таки лучше, чем женой особоуполномоченного… — Рубчинская быстро взглянула на часы. — Мне пора. Давай бумаги. Сумка довольно вместительная, сверху — детские вещи. Никто и не догадается. Пора будить Максима…

Когда Юлия с племянником вернулись, сестра уже была дома.

До возвращения машины они успели посидеть на скамейке, побродить по парку и поиграть. В аллеях было немноголюдно. На глаза попался наряд конной милиции, гнавший перед собой стайку оборванных нищенок.

Шофер в два счета домчал их домой и даже помог с неподъемной сумкой, где на самом дне покоился увесистый пакет с рукописями. Теперь поверх него должны были лечь еще и подарки, привезенные сестрой.

— Ну, как провели время? — оживленно встретила их Соня. — По чумазой физиономии вижу, что отлично… Говоришь — видел лошадок? А ну-ка, кавалерист, бегом умываться, дед заждался… Юля, еда на столе, все уже отобедали.

— Я не голодна.

— Ты спешишь?

— Пожалуй.

— Подожди минутку. Я мигом!

Когда сестра села рядом, Юлия спросила:

— Ну а ты? У тебя все в порядке?

— Еще бы! — оживленно воскликнула Соня. — Побродила по улицам. Ностальгия! И никто, заметь, за мной не волочился, ни в перчатках, ни без. Заглянула к Мите. Повидалась с Роной. Знаешь, все эти воспоминания…

— Софья, — резко оборвала сестру Юлия, — что за фальшивый тон ты взяла с некоторых пор? Кого ты хочешь обмануть? С мамой это проходит, ей лишь бы надежда. Но отец! Ты же видишь, как он мучается, потому что убедил себя, что я принесла напрасную жертву. Что с нами со всеми происходит?

— Не кипятись, — сестра мгновенно погасила улыбку. — Никто лучше папы не знает, что никакого другого выхода не было. И Рона твой поступок вполне оправдывает… Тебя интересуют мои дела? Я, Юля, привезла с собой деньги, очень крупную по здешним меркам сумму. Тряслась на границе, как осиновый лист, но обошлось. Часть распихала среди вещей, часть спрятала на себе. Что ты так странно смотришь?

— Странно?

— Подозрительно. Хочешь правду? Вот тебе вся правда. Я везла не только деньги. Бланки документов, медицинских справок, пропусков. Чтобы помочь тем, кто тут погибает. Капля в море, но кому-то это спасет жизнь. Филипп понятия об этом не имеет — тупо верит пропаганде. Временные трудности и тому подобное. Те, кто ждал меня в Праге, чтобы передать все это, потеряли связь. К кому мне было обратиться? К тебе?

— Прости меня. Я просто дура.

— Прекрати. Рона все сделает быстро и толково. У нее опыт. Это необходимо для ее семьи и для тех, кто уже за решеткой.

— Господи, — глухо проговорила Юлия. — Как прожить жизнь? Соня, я иногда начинаю думать, что держусь на одной ненависти и отвращении.

— Не нужно. От этого не легче. Идем, я провожу тебя, — Она обняла Юлию и, как в детстве, потерлась носом об ее плечо. — Знаешь, что сказала Рона, когда мы прощались? Ненависть — не лучшее лекарство от боли…

Они уже стояли в полутемном общем коридоре, когда телефонный аппарат на стене прихожей взорвался раскатистым звонком. Юлия опустила сумку и сняла трубку.

Звонил Вячеслав Карлович.

— Ты еще там? — спросил он тем особым тоном, которым говорил с низшими по чину.

— Уже на пороге.

— Не торопись, — сказал он. — Буду через пять минут. Спускайся к парадному.

И отключился.

Когда она вышла на улицу, серый «опель» чадил на холостых оборотах у обочины. Шофер распахнул перед ней заднюю дверцу. Вячеслав Карлович, сидевший впереди, вопросительно покосился на сумку.

— Подарки, — как бы невзначай пояснила Юлия, устраиваясь на сидении. — Там и для тебя презент. Хорошо, что догадался заехать.

— Презент, — вздохнул он. — Дело в том, что через час я уезжаю. Ненадолго — день-два. А куда — тебе знать не полагается. И очень все это не вовремя!..

— Раз так, может быть я пока поживу у своих? Ты не против?

— Против. Причем принципиально. Я бы предпочел, чтобы ты ночевала дома.

— Ну что ж. Будет, как ты говоришь… Но видеться с сестрой мне не запрещается?

— Юлия, — Вячеслав Карлович едва сумел скрыть вспышку раздражения. — Сейчас не время выяснять отношения. Все дозволено, но в разумных пределах…

— Не сердись, — примирительно улыбнулась она. И когда муж отвернулся, добавила в затылок: — Там и без меня с ночлегом тесновато…

Особоуполномоченный ОГПУ по республике, собранный и молчаливый, выехал на вокзал минут сорок спустя, отказавшись от ужина. И Юлия, как только осталась в одиночестве в огромной казенной квартире, первым делом отпустила прислугу. Теперь только внизу, в подъезде, оставалась смена ведомственной охраны, и она без опаски вынула из сумки упакованный в старые газеты архив Хорунжего. Побродила по своей комнате в поисках места, где бы спрятать, нашла, но спешить не стала: побаюкала сверток перед собой — и вдруг поняла, что не сможет устоять перед искушением. Возможно, если бы Вячеслав Карлович не убыл так стремительно, а домработница не торопилась к семье, все бы пошло по-иному.

В доме, заполненном чужой мебелью, всегда смотревшей на нее с презрительной укоризной, царила пещерная тишина. Юлия опустила сверток на столик для рукоделия, включила бра, сняла один, затем второй слой газетной бумаги и осторожно распутала тесемки лежащей сверху канцелярской папки.