Петербург – столица русской гвардии. История гвардейских подразделений. Структура войск. Боевые действия. Выдающиеся личности - Борис Алмазов

В центре – портрет Государя, чаще всего в полковой форме и гренадерке, но иногда царский портрет заменяет открытка со всей царской семьей, 2–3 открытки, содержанием своим напоминающие владельцу его родные места.

Вот старичок в тулупе, меховой шапке сидит над прорубью и ловит лучком рыбу. Морозный вечер и полузанесенная снегом изба, и прямо на нас бежит серый конь и тащит розвальни, в которых, завернувшись в тулуп, сидит мужик. Рядом картинки из иллюстрированного журнала. Этикетки от шампанской бутылки, полученные от приятеля, служителя в собрании, верх от бонбоньерки с ярким попугаем.

Все пестро, ярко и ласкает взгляд хозяина. Слева – закрытая полочка; там бритва, помазок, ремень и камень для правки бритвы, деревянный игольник с толстыми иглами, в мешочке – пуговицы и моток крепчайших деревенских ниток, клубком намотанных на кольцом свернутую гусиную шейку, а внутри шейки катаются и гремят 2–3 дробинки; пузырек с чернилами, ручка с пером, огрызок карандаша, несколько старых писем, наполненных поклонами от дядей, теток, сватов и прочей деревенской родни, и только в конце письма написано о деле или о деревенских новостях. На самом верху сундучка – полученная на днях пара подметок. Крепко пахнет сапожным товаром. Под ней рубаха, подштанники и портянки, выданные от казны, под ними цветная рубаха и холщевые исподники, принесенные из дома, толстые шерстяные чулки, пестрядевые штаны, в коих явился на службу. Полушубки, тулупы и кожухи, как вещи громоздкие, сохраняются в цейхгаузе. А сбоку – кулечки и мешочки, в которых плиточный чай, кусковой сахар, коржики и колбочки, привезенные из дома, либо присланные в посылке, «сибирские разговоры» – кедровые орешки. Хозяин этих драгоценных вещей – сибиряк.

А вот сундучок Бондаренко: по зеленому полю расписаны цветы и листья, замочек тихий, без звона, на внутренней стороне тоже портрет Государя или всей царской семьи и картинная галерея – открытки: Куинджи, Левитан, «Украинская ночь» – речонка и отара овец на берегу, «Малороссийская хата» вся в подсолнухах и маках. Парубок с дивчиной, словом, все то, что так дорого его хохлацкому сердцу.

После казенных вещей лежат шитая крестиками рубаха, широкие штаны, цветной пояс, а в мисочке с какой-нибудь деревенской ярмарки завернутый в чистую холстину кусок толстенного малороссийского сала, две сохранившиеся тараньки и мешочек с сушеной вишней.

У оренбуржцев все то же самое: и сундучок на манер сибирского, и замок со звоном, но продуктовая часть иная. Там кроме чая и сахара есть еще специальность местного деревенского кондитерского искусства: коржи на сале и татарская пастила. «Вы, Ваше высокоблагородие, сами знаете, какая у нас тимашевка».

Тимашевкой, по имени крупного стародавнего помещика Тимашева, называется род низкорослой, кустарниковой, дикорастущей вишни, ничем не уступающей садовой, до того полны, крупны, сочны и сладки ее ягоды.

«А как скосим траву, так все поле красное, до того много ягоды-земляники. Возами возим и тимашевку, и землянику – девать некуда. В Оренбург везти два дня надо – закиснет и помнется дорогой, вот наши бабы и варят их, приглядевшись к татарам. В корчагах надавят, да на рядно намажут толщиной, как тесто для пельменей, и на солнце. А как высохнет, скатают, как бумагу, и в кладовку. Зимой с ней чай пьем».

У солдат северных и северо-восточных губерний мешочков нет; если и есть, то мало, а все туесочки, искусно сплетенные из лыка и с узорчиками. У поляков и литовцев, рядом с царской семьей католические иконки: «Ченстоховской Божией Матери», или «Остробрамской», или «Сердца Иисусова». Содержимое сундучков победнее: нет там сала, нет коржей. Разве только у какого-нибудь шляхтича, попавшего по необразованию рядовым, от «ойтца», владевшего небольшим «майонтком» (фольварком) [58] , попадеутся литовская колбаса, копченое сало и варшавские «цукерки».

Армейская служба без музыки и песен невозможна. Зародившиеся при Петре I хоры (оркестры) полковой музыки очень скоро стали неотъемлемой частью армейского повседневного быта. Под оркестр начинался утренний развод, пением труб заканчивался день. В полку служили выдающиеся музыканты, а кроме того, каждый полк в полном составе был церковным хором. Пели все. Песня под барабан и флейту была частью повседневных маршей.

Солдаты русской армии с песнями ходили даже на полевых смотрах и парадах. Ни в одной армии мира не пели так много, как в русской.

Что же пели? Солдатские песни исчисляются сотнями! Во-первых, песни, годные для строя, те, что ритмом помогали строевому шагу. И это, конечно же, новинки… но спетые по-солдатски. Так, знаменитый романс Е. Гребенки «Помню, я еще молодушкой была» с присвистом и гиканьем пела вся русская пехота, легко заменив слова «А когда уже я вдовушкой была, пятерых уж дочек замуж отдала…» на «семерых сынов в солдаты отдала». Строевыми песнями, особенно пришедшимися по вкусу юнкерам, стали поэма «О вещем Олеге» А. С. Пушкина, «Бородино» М. Ю. Лермонтова и сотни других классических произведений.

Каждый полк имел свою песню, часто на мелодию полкового марша. В каждом полку был обязательно свой. Полковым маршем, например, лейб-гвардии Атманского казачьего полка являлся марш Мендельсона. Тот, что мы знаем как «Свадебный». Почему? Сильно шефу полка Великому князю понравился!

Проходившие через город полки гремели песнями, сквозь лавинный грохот подков по мостовой доносилось:

Под драгуном лошадь ходит,Как дает ей шенкеля…Словно пляшет в хороводеИ кусает трензеля…

А там по травянистой обочине, сберегая копыта даренных отцами коней, шли гвардейские казаки с песней «на грани» приличия…

Девица красная, щуку я ловила…

И сотня подхватывала, с присвистом, бубном и медными тарелками:

Щуку я! Щуку я! Щуку я… ловила…

Завесив чубом наглый глаз, запевала выкрикивал:

Девица красная, уху я варила…

Обыватели прыскали по дворам, затыкая детям уши… А во всю ширину мостовой – единственные ходившие не тройками, а на длину пики поперек улицы «уланы, в звеньях по четыре»…

Пошли девки покупаться!Иии-ех! Пошли девки покупаться!Матушка-пчелушка, это ж Лушка!Чудо, чудо, чудовушка, правда, Лушка!

При проходе мимо штабных колясок или губернаторского дома, приосанившись и пустив бороды по ветру, казаки бухали «официальную»…

Грянул внезапно гром над Москвою,Выступил с шумом Дон из брегов!Ай, донцы – молодцы! Ай, донцы – молодцы!Ай да, донцы! Донцы – молодцы!

Сталь беспощадна! Пика ужасна!Войска Российского сила крепка!Ай, донцы – молодцы, Ай, донцы – молодцы…

Когда является безграничное море русской военной музыки вообще и солдатских песен в частности, то первая мысль: армия всеядна! Казалось, нет такого рифмованного произведения, какого она не смогла бы приспособить к своим нуждам.

И упомянутая «Дуня», популярнейшая маршевая песня русской пехоты, безусловно, городской романс.

Ах, настанет осеннее время, Дуня!Дождик частый зачнет моросить,Ты услышишь печальное пенье – что ты!Это меня понесут хоронить!

И тогда ты поймешь, дорогая Дуня!Отчего я так сильно страдал!Да какое горячее сердце – что ты!Под шинелью солдатской скрывал.

(Ну просто Грушницкий! – Б. А.)

Ах, упади! Упади поскорее, Дуня,На мою исхудалую грудь!Ой, да не вейтися, буйные кудри! Что ты!Над моею больной головой!

Следуя традиции казачьих песен, где нет деления на веселые и грустные по содержанию, а есть только различие по характеру исполнения «на долгие и частые», здесь душераздирающая история поется на манер плясовой.