Наоми - Нана Блик

– О, это опять ты, – произносит она, едва подняв на меня свои огромные изумрудные глаза. – Будь проклят тот день, когда я поверила этому гаду и сохранила беременность. – Она кинула в меня своей сумкой, больно ударив лямками по лицу. – И где он сейчас? Если бы сейчас я была без хвоста, то явно не ютилась бы в этой квартире. Ну, а с тобой-то кому я нужна?

– Мама, что ты говоришь! Всё скоро наладится, мы с тобой будем счастливы, ты только верь в это! – всхлипывая, я цеплялся за её красивые руки.

– Верить тебе? Ещё чего не хватало, одному я уже доверилась, и что из этого вышло? – она выдернула свои руки из моих детских объятий. – Иди лучше поставь чайник, у меня есть немного еды, сделаешь это быстро, и я поделюсь ей с тобою.

Я как бешеный побежал на кухню, чтобы согреть нам чаю, а главное, порадовать маму, которую мамой-то назвать было можно только с большою натяжкой, но вот, что самое странное, несмотря на всё это, я её очень любил. Мне даже казалось порою, что я сам виноват в том, что её отношение ко мне было такое. Ей и так нелегко в этой жизни, а тут ещё я со своими желаниями и интересами.

Схема по приготовлению и наливанию чая была отлажена мной в совершенстве, поэтому я накрыл на стол ещё до того, как мама вышла из ванной. Вся чистая и благоухающая, она села за стол и, не думая, поделилась со мной порцией жареных крылышек, видимо, украденной со стола в баре, где работала стриптизёршей. Я был доволен и счастлив от того, что поел, но в большей степени я радовался тому, что мама была наконец-то рядом со мной, хотя она даже не смотрела в мою сторону, сидя в полуметре от меня – своего единственного сына. Докушав, она просто молча встала из-за стола, оставляя меня с грязной посудой наедине, и направилась в свою спальню, но мне было плевать – сегодня я счастлив, и ничто не испортит мне настроение.

Эта картинка мнимого счастья, где я словно летал в небесах от маминого ко мне снисхождения, резко сменилась другой, пропитанной болью и горечью, она нагло и бесцеремонно вторглась в моё сознание, уничтожая счастье до последней крупицы и обнажая свою мерзкую личину. Всё, что я сейчас чувствовал, было лишь пустотой – безэмоциональная чёрная дыра поглощала детскую душу, не давая ни шанса, ни выбора хоть как-то её избежать.

Темнота, вокруг ни единого светлого пятнышка. В коридоре около недели назад перегорела лампочка. Я слишком мал и не в силах её заменить, а мама отсутствует уже несколько дней. Мне страшно – вдруг с ней что-то случилось? Я выел последние запасы печенья и даже не знаю теперь, что больше мучает меня: голод или тревога о маме? Наконец-то я слышу заветный скрежет ключа в замочной скважине и бегу в коридор, радостно встречая «свою потеряшку». Я крепко цепляюсь за неё обеими ручонками, боясь потерять снова, но она отталкивает меня, с силой швыряя в угол.

– Ты что удумал? Когда это я была рада твоим телячьим нежностям? Я в них никогда не нуждалась и не нуждаюсь сейчас, особенно сейчас, когда у меня к тебе есть разговор. – Мама замолчала, но не потому, что ей было тяжело это произнести, а потому, что в молнию на её втором сапоге попала висюлька от шарфика, и она не сразу расстегнула сапог. Когда же наконец ей это удалось сделать, она выпрямилась и схватила меня за плечо. Чёрствые злые глаза стреляли по сторонам, не давая мне возможности пошевелиться. Наконец сквозь скалы молчания она выдавила из себя фразу, – иди в комнату и собери все свои пожитки.

– Мы уезжаем отсюда? – с непониманием обращался я к ней. – Мы больше не будем жить в этой квартире?

– Ты больше не будешь! – её глаза, полные отвращения и брезгливости, казалось, высверливали во мне дырку. – Давай шустрее, скоро ко мне придут. Они не должны тебя видеть!

– Но куда я пойду? – Моя нижняя челюсть тряслась от страха и отчаяния, невыносимая боль и обида от слов родной матери терзала моё юное сердце, сковывая ужасом детское тельце. Впервые меня стала пугать неизвестность. Я остался совершенно один и не знал, что мне делать. Я упал на колени, пытаясь обнять её ноги, – мама, я же люблю тебя! Не бросай меня! Я умоляю!

– Зато я тебя не люблю! Ты – жалкий отросток этого негодяя, собирай свои вещи и проваливай, иначе я вышвырну тебя отсюда голого и совсем без всего, – мама кричала как резаная, она не то, что не любили меня, она меня ненавидела.

И я, будто получивший пощёчину, весь в слезах бросился в комнату, захватив с собой какую-то драную сумку из коридора. Своими дрожащими детскими ручонками я, правда, пытался собирать свои вещи, но они выпадывали на пол из рук. Наконец мама, не выдержав подобной картины, сама выхватила у меня сумку и начала с яростью запихивать мои детские вещи, к счастью, их у меня было немного, и уже через каких-то двадцать минут я стоял в коридоре, напяливая свои единственные пошарпанные сапожки.

– Мама, прости, если я что-то сделал не так! Прошу не выгоняй меня, я умоляю! Я исправлюсь! – кое-как в периоды между всхлипываниями я повторял ей раз за разом одни и те же слова, но она схватила меня за шкирку и вытолкала за дверь. – Мама, прошу тебя, я всё исправлю, если в чём-то действительно виноват.

– Ты виноват только в том, что родился! Пошёл прочь! – она захлопнула дверь, и моя жизнь словно остановилась.

Несмотря даже на то, что сейчас это был только сон, боль в моём сердце была настолько невыносима, что, казалось, всё происходит в действительности, оголяя кровавые рубцы прошлого. Боль мальчишки, увеличенная состраданием и болью Наоми, была непосильна. Одышка и судороги сковали всё тело, но я почему-то не смогла заставить его проснуться сейчас, и мы вдвоём, окутанные тревогой, продолжали плутать в сновидениях, борясь с собственной болью.

Неизвестно, сколько уже времени я простоял у закрытой двери, и неизвестно, сколько стоял бы ещё, пока мать не открыла её. Лучик надежды засветился на моём измученном личике, но всё было тщетно: она толкнула меня с лестницы так сильно, что я упал и катился по ступеням лицом вниз, думая, что умру. Потом она догнала меня внизу, когда я уже пытался подняться на ноги, и вцепилась в моё горло своими наманикюренными пальцами.

– Если ты не уберёшься отсюда, то я клянусь тебе, что задушу тебя своими же руками. Я сделаю то, что должна была сделать уже давно. Убирайся из этого дома и из моей жизни!

Я схватил свою сумку и выбежал прочь из подъезда. Её полные ярости глаза преследовали меня ещё долго, пока чувство вины не сменилось чувством обиды и злости. Я остановился. Мне вдруг захотелось узнать ради чего или кого она меня выгнала. Кто этот счастливчик, который достоин её любви больше, чем я? Так впервые и родилась в детском сердце ненависть, легко и просто пустив свои корни в плодородную и чистую душу ребёнка. Как оказывается, легко взрастить зерно злобы, только вот никто не ожидал, что из маленького давно посеянного зерна вырастет вот такое всепоглощающее зло, от которого пострадают многие люди.