Ликуя и скорбя - Федор Шахмагонов

Струги отошли на середину реки, отсюда виден весь берег с базаром. Степан смотрел из-под ладони на ватажников. Рядом стояли Боброк, Пересвет, Ослябя, Железный и Мостырь.

Достигнув первых рядов базара, ватажники на ходу перестроились.

К торговым рядам они подошли полубегом, по пятьдесят воинов в лице, в восемь рядов. На подходе первые два ряда врезались в толпу, забрав влево, свернули торговцев, что побежали прочь, и тут же растянулись в длинную шеренгу, будто бы рак выкинул вперед левую клешню. Плотный ряд растянулся в сотню. Следующие два ряда забрали клешней вправо. Получалось что-то похожее на длинный коридор с железными стенами. По коридору двинулись по пятьдесят воинов в лице три ряда и образовали таран. Последний, восьмой, ряд, пятьдесят воинов, пошли по рядам, собирая товары. Не спешили, шли мерным шагом, выбирали, что взять.

Железная крепость двигалась, рассекая базар, от нее разбегались торговцы в разные стороны. В нее летели стрелы, но скользили но железу, не причиняя вреда воинам. Казалось, что эта бронированная черепаха, вот так же не спеша и не останавливаясь, вползет и в город.

Между тем степь со всех сторон схватывалась пылью, то сбивались в десятки и сотни ордынцы из ближних юрт и палаток. Из города скакали сотни стражей.

Руководил ли кто этими движениями ордынских сотен, то увидеть со стругов было невозможно, но действовали они, будто бы направляла их одна рука. Городские стражники скакали к причалам, чтобы отрезать путь ушкуйникам к берегу, сотни, накатывающие из степи, обкладывали базар полумесяцем и надвигались на ушкуйников, лавируя между торговыми рядами. Рога полумесяца растекались, теперь уже охватывая и обратный путь к берегу. Кольцо замыкалось с двух сторон о берег, ордынцы строили «облаву».

Боброк оценил неуязвимость ватажного строя, но сражается не только железо, под железом человек, Боброк не встречал ни на Волыни, ни в Литве воинов, что не дрогнули бы в таком кольце. Страх может принести большее поражение, чем стрелы и кривые ордынские сабли.

С тем же удивительным спокойствием ушкуйники продолжали свое дело, будто бы их не касались передвижения ордынцев. В торговых рядах ордынские конники на них не наступали, они осыпали их стрелами, тучей стрел, лили на них стрелы, но ордынская стрела не пробивала новгородскую броню. Ждали, когда железные воины повернут к берегу — тут-то и ударить копьями всей конной силой.

Прорезав насквозь базар, ушкуйники клином двинулись к берегу. Четыре ряда воинов, по двадцать пять человек в ряду, впереди, по бокам — по четыре ряда воинов, в середине квадрата — повозки с добычей, сзади — три ряда по двадцать пять человек в ряду. Повозки тянули воины, по два на повозку. Квадрат обведен щитами с тарчами, ощетинился копьями. То первые ряды броневой защиты, в задних рядах насторожены самострелы с железными стрелами.

От торговых рядов до берега надобно пройти доброе поприще. Надвинулись со всех сторон ордынцы.

Железный строй не остановился, не поколебнулся. Ударили из него железные стрелы, и ордынцы откатились с воем. Кружили вокруг, лили стрелы. Каждая стрела из железного строя поражала ордынцев, а тех стрел триста в каждом залпе. Смятия, давка. Сотни кружатся вокруг, как воронье возле одной кости, а коснуться железной черепахи немногим дано — враз на одну сторону квадрата могут ударить только десять всадников, а на каждого по тарчу и по копью из первого ряда, на каждого четыре железных стрелы.

Кружатся, кружатся, будто пчелы возле медведя, жало путается в шерсти, медведь только глаза прикрывает лапами.

Потоки стрел сливаются с железных щитов, ни один ордынец не дотянулся копьем до первых рядов, а с саблей против щита с тарчем делать нечего.

Сбились на берегу, пали с коней, встали тесным пешим строем, чтобы удержать железную черепаху.

Степан дал знак, и струги устремились к берегу. В пешую толпу ордынцев метнули горящие бочки. Земляное масло заливало огнем пеших, повалил черный дым, запахло горелой шерстью и обожженным мясом. Как нож входит в медовые соты, так ушкуйники врезались в ордынцев и пробили насквозь до стругов. На струги скатились повозки, их перекидывали через борт гребцы. Железный строй раздвинулся и, развернувшись, под натиском ордынцев стал пятиться к берегу. Ордынцы бросались с визгом, размахивая саблями, но, стоило хотя бы одному приблизиться к железному строю, тут же падал под ударом меча или копья или под натиском задних натыкался на тарч на щите.

Погрузились.

Ордынцы лавой накатились на берег, лили стрелы, струги, закрытые железными щитами, отошли от берега. Там, где горели причалы, в дыму выстраивались челны и лодии, чтобы преградить дорогу вверх. Струги развернулись на стрежне, распустили паруса и двинулись вниз к Каспию.

— Идем, княже,— сказал Степан.— Поглядим города тевризского царства, ныне все море наше и никто нам поперек не встанет!

Зимняя дорога короче летней. До Комариного брода провожали княжий поезд ордынцы. На Куликовом поле встретила великого князя владимирского Ивана московская сторожа, проводила до Коломны. Из Коломны в один переход дошли до Бронниц. Встречал бронницкий наместник Родион Нестерович, отцов боярин и воевода. Притомились и люди и кони. Боярин повел князя в гридницу, с князем и больших бояр, тысяцкого Алексея Петровича и посольского боярина Андрея Ивановича Кобылу. Сели повечерять. Иван задремывал, не пилось, не елось. Поднял чашу с медом, тяжко сомкнул веки, и хмельной медок потек на стол из чаши.

С громом стукнула дверь, в гридницу вломился дружинник. Замер на пороге, взглядом вызывая из-за стола боярина. Грозно и в тревоге поднялся Родион Нестерович. Поднялся и московский тысяцкий Алексей Петрович.

— Говори!

— Над Москвой небо красное! — рухнули, как топор, слова.

Не успели ни тысяцкий, ни боярин слова молвить, пробился сквозь бревенчатые стены, сквозь слюдяные окна, затянутые морозом, колокольный набат. Иван поднял голову. Вскочил, с дремы оглядывая гридницу, рука потянулась к кривой арабской сабле, подаренной ему ханом. Тысяцкий отвел руку князя от сабли.

— Москва горит!

Пятьдесят поприщ до Москвы гнали о двуконь. В полтора часа пригнали. Колола ископыть, ветер жег лица. Стали на княжьем лугу супротив града. Через реку достигал нестерпимый жар. К небу рвались тринадцать высоких огней, то горели все тринадцать московских церквей. Кто-то обронил, что пожар сей пожег «всех святых».

Гридни прискакали от реки.

— Лед плавится!

Пал с коня Иван и застыл, припав на коленях в молитве. Рядом опустился на колени тысяцкий.