В тени Алтополиса - Артем Юрьевич Углов

осколков стекла. Это было первое, о чем предупредил меня Лука, чтобы не вздумалось гулять босиком по здешним местам. А на второе велел не прикасаться к имеющемуся в доме оружию.

- Знаешь, что это такое? – спросил он, сняв ружье со стены. Взялся за цевьё и принялся нежно баюкать, словно завернутого в пеленки кроху-младенца.

- Ствол.

- Ствол, - передразнил он. – Ствол у дерева в лесу, а это немецкий «Зимсон» семьдесят третьего года выпуска. Внешний вид может и не такой изящный, как у дорогих англицких ружей, зато работу свою знает. Я с этой бабой почитай двадцать лет живу, и никакого износу.

Хотел я сказать, что нормальному мужику следует с женщиной жить, а не с этакой дурындой… Хотел, но промолчал. Не имел привычки спорить со старшими. Да и кто я такой, чтобы взрослого дядьку жизни учить? Ну нравиться ему с ружьем тетешкаться, пускай… Не самая худшая из человеческих причуд.

Лука не только жил возле мастерской, но и работал при ней вроде охранника. Днем отсыпался, а ночью брался за ружье и уходил на обход территории. С виду дикарь дикарем – весь заросший и нелюдимый, в застиранной до бесцветья одежде. Такого в лесу встретишь - за лешего примешь, а на городских улицах за двинувшегося рассудком чудака.

Вот только Лука чудаком не был. В первый же день к нему в гости пожаловал Василий, тот самый молчаливый казак, что сидел по правую руку атамана Малажского. Меня выставили во двор, а сами принялись шептаться. Говорили долго, я успел до рынка сбегать туда и обратно, прикупив заказанного молока. Потом были еще люди, приходившие большею частью скрытно, через заднюю дверь мастерской. Вроде как приехали масло в машине заменить, а сами нырк и к Луке.

Странным тот был человеком, неопределенного социального статуса. Со стороны глянешь – обыкновенный житель трущоб, перебивающийся с хлеба на воду. А поживешь пару недель рядом и понимаешь – непростой он. Работники величали бобыля уважительно по имени отчеству – Лука Лукич, а начальник мастерской не считал зазорным при встрече руку пожать. Даже Василий, на что ранг имел высокий в Малажской ватаге, и тот общался на равных.

Жил Лука не то чтобы бедно, скорее скромно. Из домашней обстановки имелось лишь самое необходимое: кровать, стол, парочка стульев. Даже ради нового жильца он не стал делать исключения, выделив в качестве спального места раскладушку. Я не жаловался – все мягче, чем на картоне.

Еда тоже не баловала разнообразием, никаких тебе разносолов или заморских фруктов. Единственное в чем не мог отказать себе Лукич был чай. Каких только сортов не хранилось в запасниках: и дешевых краснодарских, и популярных крымских, и дорогих индийских со слоником. Был и совсем уж экзотический, привезенный с берегов Южной Африки под названием «ханибуш». Пил я его однажды – обыкновенная горечь, как и в любом другом чае, заваренном Лукичем.

Каждый вечер тот принимал отчеты. Заливал три ложки крутым кипятком, садился напротив, на поскрипывающий от времени табурет и слушал. Перебивал редко, еще реже задавал вопросы, лишь кивая головой в самом конце: мол, информацию к сведенью принял – свободен.

Докладывал я на свое усмотрение: все интересное, что мог услышать за время шнырянья по поселку. Говорили на улицах много, нужно было лишь знать места, да не выделяться посреди толпы.

Лукич однажды так и сказал:

- Талант у тебя, парень… Умеешь не мозолить глаза.

А по мне так не в таланте дело. Успел примелькаться на районе, вот и не вызывал подозрений, как не вызывает подозрения пес, каждый день дрыхнущий у забора.

Лукич редко ставил конкретные цели, обычно самому дозволяя решать, куда пойти и что слушать. Меня подобная свобода действий устраивала, впрочем, как и самого Лукича. Бобыль не любил лишние хлопоты окромя вошедших в привычку. Он и меня-то замечал, только когда наталкивался в коридоре или наступала пора очередного отчета. Гораздо позже я узнал, что в науке подобное существование называлось синойкия - это когда одно живое существо обитало в норе другого, не доставляя особых хлопот. Вот и в нашем случае была эта самая синойкия.

Я вдоволь ел, имел крышу над головой и был счастлив ровно до тех пор, пока не пришла Масленица. Сколько планов имелось на праздник - громадье! Мне наконец удалось разменять имперский полтинник, а значит получится вдоволь покататься на аттракционах, полакомится мочеными яблоками в карамели и горячими, только что со сковородки блинами. Но сначала фотография с потешной обезьянкой и пять минут верхом на пони – цветом белым, словно выпавший снег, и гривой, заплетенной во множество косичек. Это не деревянная игрушка, которой любил похвастаться Гринька: с колесиками вместо копыт и мочалкой вместо гривы. Нет, это была настоящая живая лошадь, пускай и маленькая. Я уже предвкушал поездку, как вдруг…

- Чижик, подь сюды! – махнул Лукич, подзывая к столу. Дождался, когда я обращусь в слух, после чего продолжил: - сегодня пойдешь в район «Трех медведей». Знаешь такой бар? Вот и ладушки… Примечай любую мелочь, которая покажется странной: номера люксовых авто, людей с охраной, в общем всё как обычно.

Предвкушение праздника, повисшее на тонкой ниточке струны, вдруг звонко лопнуло и ухнуло вниз.

- До скольких дежурить? – произнес я севшим от плохого предчувствия голосом. И не ошибся. Дежурить предстояло с открытия бара и до самого конца. А это значит большую часть праздничных мероприятий придется пропустить. Нет, блинчиков поесть я успею, но чтобы выстоять долгую очередь на карусель или покататься на пони?

Схватив куртку, я опрометью кинулся на улицу. Понесся по дорожной слякоти, разбрызгивая лужи и отпугивая редких прохожих.

«Как же так», - колотилась полная обиды мысль. – «Почему в такой день, когда все