Торговка - Дарья Истомина

ОСНОВНОЙ ИНСТИНКТ

Хозяин икры, дед Хаким, с какими-то молодыми восточными мужиками подрулил на рассвете. Он весело улыбался, когда я ему рассказывала, что произошло. Но глазки-щелочки при этом были такие лютые, что я этим абрекам не позавидовала. Старик похлопал меня по плечу и пообещал, что мои неприятности непременно загладит в ближайшем будущем, когда начнется осенняя путина— самое золотое браконьерское времечко.

— Будет немножечко икры еще лучше! Даже без предоплаты… Осетрина-мосетрина, балычок-молычок… Еще вчера в речке плавал! Возьмешь немножечко? С настоящей лепешкой, с коровьим маслицем и зеленым чаем — очень корощая еда!

Я его восторгов не разделяла и заявила, что дел с ним больше иметь не намерена, поскольку могут и башку отвинтить.

— Мы сами немножечко будем отвинчивать, Машя, — захохотал дед. — Все будет очень корошо?

Бочку с порченой икрой они зачем-то уволокли с собой. Может, на разборку?

Мне все это осточертело, я устала, как проклятая, не выспалась совершенно, да и спина болела, потому что не одному Никите досталось. Похоже, что работница я сегодня никакая.

Я плюнула на все, опустила навес на окно, заперлась в лавке, постелила лежанку и завалилась спать. Но заснуть, как ни смешно, не смогла. Все прокручивала то, что было уже вне ярмарки и без Катьки.

Когда я везла Никиту на перевязку, он поскрипывал зубами от боли, но в травмопункте ему вкололи обезболивающее, и по дороге домой, в Теплый Стан, где жили Трофимовы, он вдруг обмяк и задремал, время от времени приваливаясь тяжелым плечом ко мне.

Впервые в жизни меня кольнуло какое-то непривычное и странное сочувствие, какая-то дурацкая теплая жалость, как к больному ребенку. Я почти не дышала и не шевелилась, чтобы не сделать ему больно. Он был рядом, впритык ко мне, его твердое бедро и коленка то и дело касались моего бедра, и даже сквозь ткань юбки я ощущала горячую плоть, на которую совершенно неожиданно откликнулось мое тело. Сладко заныли, твердея, соски, и горячие пульсики пробудили самое тайное. Ничего похожего ни с моим гольф-парнишкой, ни тем более с Терлецким у меня и близко не было.

«Ну история… Вот только этого шоферюги мне до полного счастья, оказывается, и не хватало!» — еще пытаясь посмеиваться над собой, думала я. Но уже точно знала: именно его и не хватало.

В громадной шестнадцатиэтажке на одном из верхних этажей еще светились бессонные окна. Я вытащила Никиту из кабины, он пытался что-то мямлить, выражая благодарность, объяснял, как мне добраться от них до метро. Но я подставила плечо и решительно поволокла его к лифту.

Какие-то покуривавшие в подъезде пацаны, задрав головы, начали кричать, извещая кого-то там, наверху, что Трофимова подрезали. Так что, когда мы поднялись, у лифта на верхнем этаже уже толпились какие-то мужчины и женщины, а изо всех дверей, выходивших на площадку, выкатывались горланящие дети. Бледная, пухлощекая и сдобно-полненькая женщина в домашнем халате и топотушках на босу ногу вцепилась в Никиту:

— Опять во что-то вляпался, дурачок?

Оказалось, что это мать Никиты, Анна Семеновна, которую все называли «тетя Аня». Отец Никиты, Иван Иванович, стоял тут же. Это был неожиданно старый и сгорбленный здоровенный мужичище, состоявший в основном из мослов, с костистым рубленым, словно топором, лицом и очень внимательными глазами. К тому же он был глух, как тетеря, ходил со слуховым аппаратом. Мне с ходу объяснили, что Никита у них поскребыш, то есть последний, завершающий целую череду из шести братьев и сестер, большинство из которых живет тоже в этом доме.

Когда выяснилось, что Никита Трофимов в общем и целом жив, а повреждения носят поверхностный, не затрагивающий жизненных центров характер, его тут же уложили спать, заставив выпить стакан кагора, каковой был просто необходим для восстановления кровопотери. Но меня тетя Аня никуда не отпустила (что меня вполне устраивало), затащила в кухню, заставила пить чай и дотошно выспросила, что случилось на ярмарке, кто я, собственно говоря, такая, где и с кем живу, замужем ли и все такое прочее.

В итоге я не без тревоги установила, что Никиту семейство бережет и охраняет, как следовую полосу на границе. И мне не очень-то понравилась настырность и бесцеремонная дотошность этой женщины, явно не верившей в случайность нашего знакомства. Было видно, что она сильно насторожилась и как бы вскользь обмолвилась, что когда-то, до службы в морском десанте, у Никиты была девушка, которая его не дождалась и вышла замуж как раз за человека очень южной национальности, кажется карачаевца, очень ревнивого. Трофимова предположила, что покушение абреков на Никиту в моей лавке могло быть актом возмездия со стороны вышеупомянутого карачаевца, поскольку бывшая невеста поняла, что совершила роковую ошибку и забыть Никиту никак не может.

— Приходила эта дура, рыдала тут, каялась, — сказала она нехотя. — Они ж с Никиткой в один детский сад шлепали! Ошибка-то ошибкой, только уже второго родила… Вот и думай тут, не нарвался бы еще на какую-нибудь. Он же у меня еще балбес-балбесом.

В общем-то тетя Аня была для меня прозрачна, как ключевая вода. И то, что наша милая беседа была вежливым предупреждением совершенно неизвестной девахе, да еще торгашке — не лезь, не твое, мол! — Тоже было совершенно ясно. Но как раз этого Трофимовой-матери и не надо было бы делать. Сколько себя помню, еще с пацанок, любой запрет я воспринимаю как призыв сделать все наоборот. Когда в детстве тетка Полина строго предупреждала, что яблоки у соседей по даче трогать не положено, потому что это чужое, а своих яблок — обвал, то это приводило меня к ночным пиратским набегам на соседский сад. Мне доставляло неизъяснимое удовольствие упереть именно запретное. Пусть даже кислое до ломоты в скулах и мощного поноса в последующие дни.

«Ну это мы еще посмотрим, мамулечка!»— заводясь, думала я.

Назад, на ночную ярмарку, меня повез один из Трофимовых-зятьев. Между прочим, хотя и на стареньком, но еще очень приличном, вылизанном «форд-эскорте».

Я поняла, что ему нравлюсь, потому что он не закрывал рта всю дорогу. Из его трепа следовало, что все Трофимовы принадлежат к племени рукастых, они и часа не сидят без дела и находят выход из самых безвыходных положений. Семейство имеет три ячейки в кооперативном гараже на окраине Москвы, где Трофимовы держат весь инструмент по автослесарному делу, ведь они могут довести до ума любую машину. А дед, Иван Иваныч, славен тем, что проворачивает любые жестяные работы, может «выколотить» любое мятое крыло, восстановить аварийные части даже на «мерее» так классно, что этого никто не заметит.

Между прочим, Трофимов-зять признался, что, будучи студентом технологички, в самые трудные и безысходные времена научился у Трофимовых-старших шить мужские шапки, для которых они разводили нутрий. А нынче он выкладывает камины в коттеджах и достиг в этом деле такой популярности, что довольные заказчики передают его вместе с подручными из рук в руки.