Новый Гольфстрим - А Подсосов

Зная, что человек при полном покое, во время сна, расходует кислорода меньше, чем при движении и при работе, он предложил отдыхать как можно больше, чтобы растянуть на несколько дней имеющиеся запасы.

Бездействие, лежание, сон могли продлить жизнь.

Но подводники думали не об этом. Они взялись снимать и упаковывать в ящики ценные приборы, части машин, все, что могло попортиться и придти в негодность в случае, если остановится жизнь на подводном участке.

Петриченко сообщал Горнову в своем радиописьме:

"Да. Мы экономим кислород. За все дни ни один из нас не позволил закурить папиросу или включить какой-нибудь прибор с горением,-писал он.-Но экономим мы его для того, чтобы успеть снять и уложить ценную аппаратуру. Когда мы лазаем и носимся по агрегатам станции, работаем, напрягаем все силы, мы не хотим думать о том, что дыхание наше становится чаще и глубже. К чeрту экономию!

Пусть сгорит кислород, но не раньше, чем мы закончим свое дело. Будь спокоен, мой дорогой друг, те, кто спустится под воду после нас, найдут все в сохранности и за короткий срок восстановят то, что было нами сделано".

Дальше Петриченко подробно описывал, как и куда были уложены запакованные в ящики детали, приборы,. планы, чертежи.

Получив это письмо, Горнов долго в большом волнении ходил по кабинету.

- Милый друг, - мысленно обращался он к Якову Михайловичу, - ты всегда казался многим излишне рассудительным и сдержанным, человеком холодного расчета. Но я знаю твою душу, знаю все величие твоей души.

И тревога за подводников еще сильнее сжимала грудь. Горнова.

МЫ ДОЛЖНЫ НАЙТИ ВЫХОД

Все эти дни в Москве непрерывно работала чрезвычайная комиссия.

Горнов чувствовал, что многие члены Совета Гольфстримстроя начинают сомневаться в правильности принятого решения. И он больше всего страшился услышать приказ о выводе подводников.

Последний рапорт Уварова уже говорил: "Осталась одна полынья. Завтра-послезавтра сообщение с подводниками прекратится".

"В батисферах и в кессонах осталось кислорода на три дня". Об этом сообщал и Петриченко.

Получив эти донесения, Горнов побледнел. Он представил себе, что делается сейчас в Полярном порту. Бухта порта покрылась льдом. Замерзает последняя полынья.

В галлереях мощные пропеллерные насосы, упершись в бетон, рвут воду своими огромными, как у океанских кораблей, лопастями. Из-под земли все так же несется глухой сердитый рокот.

Вода, взбитая в пену, несется по галлереям через сотни термических установок и возвращается в бухту. Но мороз берет верх.

Порт прекратил прием воздушно-подводных судов.

Быстрые амфибии еще прорываются через единственную полынью, выныривают из черных глубин моря и. полуобледенелые уносятся на юг.

Грузовые гидропланы, не находя для посадки свободной воды, уходят обратно, сделав круг над бухтой. Дирижабли, нe получив от диспетчеров причалов, поворачивают и блуждают над безлюдной тундрой. Разгрузка воздушного и наземного транспорта прекратилась. По тундре на многие десятки километров протянулись неразгруженные составы. А со всех концов страны продолжают прибывать миллионы тонн грузов. Нелегко было наладить этот поток, но еще труднее остановить его. Горнив до последней минуты требовал не прекращать отгрузку материалов для подводных работ.

Только сейчас после получения этих страшных донесений Горнову стало ясно: если бы даже сегодня хакнм-то чудом удалось перевести все отеплительные галлереи на ядерное горючее койперита, они не смогли бы растопить ледяную крышу так быстро, как этого требовало положение на подводном участке.

Морозы по своей силе превзошли все, чего можно было ожидать. Толщина льда достигла шестидесяти сантиметров.

"Неужели смерть?"- Горнов в первый раз поставил перед собой этот страшный врпрос.

До сих пор он был уверен, что жизни подводников ничто не угрожает. Он распорядился прекратить отправку на подводный участок материалов и все полыньи использовать исключительно для снабжения батисфер и кессонов кислородом и воздухоочистительными химикатами.

Но пятидесятиградусные морозы с сильными ветрами разбили все расчеты. Ледоколы, взрывание льда не приносили никакой пользы. Разбитый лед, глыбы льда тут же смерзались.

"Неужели смерть?" - снова подумал Горнов.

- Нет! Мы должны найти выход! Какой угодно ценой должны не допустить гибели подводников!

Но как?

Минутами Горнову начинало казаться, что выхода нет и быть не может.

Но он снова повторял: выход должен быть найден.

Он напрягал всю силу своей мысли. Перебирал в уме все возможное и даже невозможное, неосуществимое. Он требовал чуда.

В эту ночь, шагая по охладевшим камням Чинк-Урта, Горнов перебирал в памяти весь свой путь ученого. Неужели он где-то ошибся, сделал неверный шаг?

Одно воспоминание вдруг заставило его приостановить шаг. Первая микропушка! Как же это он забыл ее...

МИКРОПУШКА ПЕРВОЙ КОНСТРУКЦИИ

Это было пять лет тому назад. Горнов летел впервые испытывать койперит и сконструированную им микропушку-аппарат для выбрасывания микроскопических частей койперита.

Геликоптер, на котором летели Горнов и два его ассистента, спускался над болотом. Внизу сквозь туман раннего утра показались тусклые огни. На острове, протянувшемся тонкой полоской среди зыбкой трясины, заканчивалось оборудование передового пункта наблюдений. Инженеры, прилетевшие ранее, устанавливали защитные башни, автоматические приборы управления, аппараты, фиксирующие все явления в районе испытания.

Едкий, пряный запах богульника и гниющих болотных трав, стоял над мутной ржавой жижей. Поднимающиеся из глубины пузыри газа медленно вылезали из вязкой трясины, лопались и растекались масляными зелено-коричневыми пятнами. Казалось, вся трясина заселена какими-то отвратительными слизняками, и они отпыхиваются едким, раздражающим горло газом.

Болото дымилось. Туман медленно таял в лучах утреннего солнца. Кое-где виднелись коряжистые, карликовые сосенки и кустарники мелколистой березы. А там, где кончалось болото, в предутренней мгле едва синела полоска далекого леса. У опушки этого леса, в тридцати километрах от места испытания микропушки, была вторая линия наблюдений. Там собирались академики, инженеры и члены правительственной комиссии.

Горнов отпустил самолет. Молча пожал он ассистентам руки, и все трое разошлись по наблюдательным защитным будкам.

Горнов чувствовал страшное напряжение во всем теле. Мысли остановились и само сердце как будто перестало биться. Стрелка хронометра подходила к условленной черте. Он повернул рычаг автоматического управления и замер.