Миллениум, Стиг и я - Ева Габриэльссон

— Надо сообщить Еве Габриэльссон.

И дал мой мобильный телефон. А потом снова потерял сознание. Навсегда.

В тот вечер Элеанор подвезла нас с Эрландом до дома. Квартира выглядела странно. На столе остатки последней трапезы: засохший хот-дог и какой-то шоколадный коктейль, явно купленный в ближайшем газетном киоске. Эрланд не желал ложиться спать и все твердил, что это ненормально, когда дети умирают раньше родителей. И тут же принимался бормотать, что надо приготовить сообщение о смерти Стига, и спрашивал себя, кто придет на похороны и какие газеты опубликуют это сообщение. Он тоже пребывал в состоянии шока. Это было невыносимо. К счастью, позвонила Элеанор и предложила приехать ночевать к нам. Я с благодарностью согласилась. Эрланд устроился в кабинете Стига, Элеанор на кушетке в гостиной, а я в нашей комнате. Постель с утра оставалась неубранной.

Среда, 10 ноября

В семь утра первым поездом из Гётеборга приехала моя сестра Бритт. Эрланд ходил взад-вперед по гостиной и вслух сочинял уведомление о смерти. Он без конца перекраивал подготовленные фразы и спрашивал у нас, годится или нет. Я сидела окаменев, уставив глаза в одну точку, и была готова в любую минуту взорваться. Бритт поняла, что Эрланда надо увести, и отправилась вместе с ним в редакцию «Экспо». Рюкзак Стига, в котором лежал редакционный компьютер и который я привезла из больницы, она забрала с собой. В компьютере находился его ежедневник, нужный сотрудникам для проведения конференции.

Весь день кто-то звонил, кто-то приносил цветы. Дом был полон букетов, и у меня возникло впечатление, что я нахожусь на кладбище. Запах стоял одуряющий. За большим столом в гостиной собрались друзья. Кофе, фрукты, пирожки… Меня все время заставляли съесть или выпить чего-нибудь, но я была как автомат.

Друзья перешептывались и обращались ко мне очень ласково. Я была им благодарна за то, что они рядом. Одна из близких подруг притащила целую коробку с провизией. Слова, которые она произнесла, обнимая меня, показались мне самыми осмысленными за весь день:

— Это счастье, что он умер вот так, а не от руки убийцы. Ты же всегда этого боялась. Вообрази, ведь тогда ты должна была бы всю жизнь кого-то ненавидеть!

Как верно сказано!

Когда возвратились Бритт и Эрланд, отец Стига удивился, увидев в доме столько людей. Он никого из них не знал и держался в сторонке. В тот же вечер он уехал обратно в Умео. Иоаким даже не позвонил.

Накануне, ожидая Эрланда возле больницы, где собрались все сотрудники «Экспо», я услышала, как Рикард сказал:

— Теперь все пропало. «Экспо» больше нет.

«Экспо» больше нет? Значит, Стиг бился столько лет напрасно? Газета не может просто так взять и исчезнуть. Это невозможно. Я была ошарашена, меня охватило отчаяние. Если Рикард, преемник Стига, отступится, все пропадет. Я позвонила Микаэлю Экману, нашему другу и одному из главных лиц в редакции:

— Рикард опустил руки, но так нельзя, «Экспо» не должна закрыться. Иначе получится, Стиг убил себя работой просто так, без всякой пользы. Ты должен что-то предпринять.

— Я завтра приеду.

Вечером 10 ноября работа редакции «Экспо» возобновилась, и состоялось историческое совещание. На него явились все сотрудники, даже те, что были в это время разосланы с поручениями. Народу пришло столько, что не хватило стульев и люди стояли вдоль стен, кое-кто устроился на углах письменных столов. Микаэль руководил собранием тоже стоя. Он огласил всю информацию, содержавшуюся в записной книжке Стига: даты совещаний и предельные сроки сдачи статей. Рядом с Микаэлем сидела Моника, держа на коленях коробку с бумажными носовыми платками, которые подавала ему время от времени, ибо слезы ручьем текли у него по щекам. Многие тоже плакали, но на работу прибыли все как один.

Вечером Микаэль явился к нам домой и сказал:

— Все прошло хорошо.

До половины четвертого утра мы пили вино и виски. Смерть Стига больше не обсуждали, но благодаря алкоголю удалось поговорить по душам.

И я с облегчением поняла, что «Экспо» будет жить. Кроме этого облегчения, я пока ничего не чувствовала.

В Швеции принято хоронить усопших спустя несколько недель после смерти. В случае Стига нам пришлось ждать особенно долго, потому что люди съезжались отовсюду: из Англии, Германии, Соединенных Штатов… Я выбрала для погребения 10 декабря, день вручения Нобелевской премии, надеясь, что удастся избежать внимания экстремистов, которые явно собирались объявиться.

После смерти Стига

Стремясь хоть как-то уйти от реальности, я сосредоточилась на том, что происходило в «Экспо». Мне хотелось сделать все возможное, чтобы газета осталась жить. Я говорю не о деньгах, а скорее о психологическом настрое: сотрудники были глубоко потрясены и я боялась, что они опустят руки. Этот вопрос я обсудила с одной из подруг, которая работала в полиции. Она согласилась со мной и дала координаты психотерапевта, с которым они обычно связывались в таких случаях. Позже, когда сотрудники «Экспо» отказались от посторонней помощи, я поговорила с каждым из них, чтобы удостовериться, что им действительно ничего не нужно. В тот день я впервые проспала семь часов подряд.

Как животное, я действовала, повинуясь инстинкту, и этот инстинкт меня охранял, держа на расстоянии всех, кто мог бы причинить вред.

Я двигалась как настоящий зомби. По ночам не видела снов, утром просыпалась в слезах. Вокруг была абсолютная чернота. Инстинкт побуждал меня все время двигаться. Я много ходила пешком, но всегда с кем-нибудь, поскольку боялась выходить одна. Я сама себя не узнавала и не предвидела, на что окажется способна по отношению к себе и другим эта чужая женщина. Как зверь, за которым гонятся, я перехватывала на ходу крошечные кусочки пищи: то финик, то орех, то какой-нибудь фрукт.

Сванте Вейлер из издательского дома «Норстедт» пришел выразить соболезнования. Он спросил, являюсь ли я наследницей Стига и могут ли они публиковать романы, как было условлено. Я ответила, что книги, конечно, должны выйти. В конце концов, мы со Стигом жили вместе.

На шестой день Бритт уехала в Гётеборг. Тот же инстинкт побудил меня перебраться со своей постели на кушетку в гостиной, чтобы не терять из поля зрения коридор и входную дверь. После отъезда сестры я приняла меры, чтобы никто больше меня не беспокоил: хотелось собраться с мыслями, прийти в себя и не отвлекаться на бесконечных посетителей. Целыми днями я без сна лежала на кушетке, завернувшись в несколько одеял, потому что все время мерзла. Никаких лекарств или снотворных я не принимала — у меня их не было, да и не хотелось.