Северный ветер - Владимир Прасолов

— Если можно, то вкратце скажите, когда и как вы вообще оказались в тех краях.

— Нашу экспедицию доставили подводной лодкой в море Лаптевых и высадили на лед недалеко от берега. Лодкой же были доставлены снегоходы, собранные там же техсоставом, сопровождавшим экспедицию. Это было в марте 1941 года, а в апреле мы уже были на месте…

И Гюнтер рассказал Ванголу все о тех событиях, которые произошли до ухода членов экспедиции.

— И вот я остался один. — Гюнтер задумался, задрожавшими вдруг пальцами он взял папиросу и закурил.

— Может быть, продолжим завтра? — осторожно спросил Вангол.

— Нет, нет, слушайте, мне обязательно нужно все вам рассказать, обязательно, эту тайну нельзя потерять, мало ли что может со мной произойти в этой жуткой стране.

— Ну что вы, Гюнтер, вы же со мной, ничего плохого с вами не случится.

— Нет, Вангол, прошу вас, вы же поклялись дослушать до конца, — заволновался Гюнтер. Его лысая голова покрылась испариной. Глаза заблестели, готовые наполниться слезами.

— Продолжайте, Гюнтер, я слушаю.

— После ухода всех я ждал два дня и две ночи, тайно надеясь, что они вернутся. Но, видимо, напрасно.

Они не вернулись, и дальнейшая судьба их мне неизвестна. Бессонной ночью я думал о том, что же это за тоннель и какова природа этого воздушного потока, вынесшего нас оттуда в мгновение ока. Еще мне показалось, что воздух, который нас выбил наружу, был насыщен какими-то запахами… Знаете, я ездил в студенческие годы на извозчике в университет, и вот господин на козлах очень сильно душился каким-то дешевым одеколоном. От него несло прямо на пассажиров в коляске. Так вот тот воздух, вернее, запах того воздуха напомнил мне того господина. Это навело меня на некоторые предположения, но я ошибался. Однако пройти тоннель я решил, чего бы это мне ни стоило. Я перенес палатку ближе к входу в тоннель и стал наблюдать, как часто происходят выбросы воздуха. Неделя наблюдений не принесла никаких результатов. Я набрался терпения и ждал, и дождался, выброс произошел вечером, а ночью в небо ушел светящийся шар, подобный тому, какой мы наблюдали с Гансом Вернером, царствие ему небесное.

Я понял, эти события как-то связаны. Я решил рискнуть, полагая, что выбросов не будет ближайшие несколько суток. Взяв самое необходимое, несколько оставленных мне фонариков, веревку и альпийский молоток, я пошел в тоннель. В этот раз я шел быстро, почти бежал, заранее сбросив с себя лишнюю одежду. И я достиг цели. Я уперся в гладкую металлическую сферу, наглухо перекрывающую тоннель. Да и сам тоннель изменился, примерно около километра он был тоже уже металлический. Я стоял перед этой выпуклой в мою сторону, гладкой, отдающей синевой в свете фонаря сферой и не знал, что делать. Я понимал, что передо мной неизведанное и явно неземного разума творение. Успокоившись, я стал изучать поверхность этой сферы и нашел еле заметный стык двух половин.

Он был абсолютно пригнан. Половины, вероятно, расходились в стороны, открывая проход. Тогда я продолжил исследование. На стене тоннеля левее, на уровне моей головы, я увидел несколько продавленных в металле знаков. Они что-то напоминали мне, но я не мог вспомнить. В слабом свете фонаря бликующий металл искажал рисунки. Пока я размышлял о том, что бы это значило, послышался слабый шорох у меня за спиной. Я похолодел от страха, в тоннеле я был один… и вдруг какой-то звук. Оглянувшись, я осветил стену тоннеля напротив и увидел что-то похожее на панель с кнопками. Только эти кнопки были размером с ладонь. Я пригляделся, на кнопках были знаки. Холодок прошел по моей спине еще раз, эти знаки были не чем иным, как рунами. Вы знаете, что такое руны?

Вангол честно ответил:

— Нет.

— Я расскажу вам о них, но позже, но то, что я увидел и понял, воодушевило меня. Я положил ладонь на кнопку с руной РАЙДО, эта руна означает дорогу, путь, предназначение, и слегка нажал. Несколько секунд, затаив дыхание, я ждал, и оно произошло. Сферы мягко и бесшумно разошлись, и тоннель залило ровным голубым светом. Я, не раздумывая ни секунды, шагнул туда, и сферы сомкнулись за моей спиной. Я оказался в небольшом круглом зале, метров шести-семи в диаметре, в центре которого находился цилиндр, который занимал практически весь объем, как бы пронизывая этот зал, оставляя кольцевую дорожку вокруг. Я не видел источника, но весь зал и поверхность этого цилиндрического объекта как будто сияли мягким голубоватым светом, каким-то неведомым образом излучая его. Медленно обходя объект по кругу, я старался тщательно осмотреть всю поверхность, в надежде обнаружить рунические знаки, и тут, с уже знакомым для меня шорохом, передо мной открылась, уйдя назад и в сторону, овальная дверь. Ранее признаков ее я на изучаемой поверхности абсолютно не заметил.

— И вы вошли? — не выдержав паузы Гюнтера, спросил Вангол.

Гюнтер улыбнулся:

— Я рад, вы верите мне, я вижу. Да, Вангол, я вошел внутрь. Дверь закрылась, и я с интересом наблюдал, как специальные механизмы очень простым способом абсолютно надежно герметизируют ее. Я оказался в помещении, похожем на капсулу, освещенном тем же спокойным светло-голубым светом. Передо мной находились расположенные кругом, как лепестки цветка, ложа, похожие на удобные кресла. Меня как бы приглашали устроиться в одном из них. Оно пульсировало светом, в отличие от шести других. Я шагнул и, опустив на пол свои инструменты и фонари, сел в это кресло. Оно, как живое, приняло форму моего тела, и медленно и осторожно мои руки и ноги, и вообще все тело оказалось крепко зафиксировано в нем пластичными обволакивающими лентами. Я почувствовал, что мое тело пронизывает какой-то мгновенный холод, стремительно сменившийся волной жара, прошедшей от пальцев ног до макушки. Я увидел, как моя одежда тает и исчезает. Мне стало страшно, я увидел свое обнаженное тело, распластанное в кресле, в овальном отражении зеркальной поверхности потолка. Но затем на месте испарившейся одежды каким-то образом появилась тонкая облегающая ткань, прикрывшая мою наготу, и даже ступни ног оказались обуты в оригинальные бежевые туфли, я потом оценил их непревзойденные качества. Все это происходило в полной тишине, нарушаемой только звуком моего взволнованного дыхания.

На тот момент мне вдруг подумалось: «Может быть, все это сон?» Но я не мог даже ущипнуть себя.

— Может, и правда вам это все снилось, Гюнтер? — улыбнулся Вангол. Увидев реакцию рассказчика, Вангол примирительно поднял руки, дескать: верю, верю. — Я вот чаю сейчас покрепче сварганю и продолжим.

— Хорошо, во рту что-то пересохло.

Так уж происходит в этом мире. Сплошная несправедливость. Рядовой Волохов, выведший из окружения свой взвод, командовавший почти батальоном в бою под Вязьмой, был назначен вторым номером в расчет противотанкового ружья, а первым номером был назначен рядовой Махоньков.

— Теперь ты командир, Махоньков, а потому обязан заботиться о личном составе, где мой котелок с горячей кашей? — подтрунивал над Махоньковым Волохов.

Махоньков только краснел и улыбался в ответ.

— Да какой я вам командир, а заботиться — эт пожалста. — И Махоньков пулей летел на раздачу с двумя котелками.

Он просто души не чаял в Волохове, любил и уважал его, как родного отца. Тем более что родного отца Махоньков и не помнил, умер его отец в начале двадцатых годов. Махоньков был вообще против такого решения, даже подошел к начальнику курсов, пытался объяснить, что первым номером должен быть Волохов и вообще Волохова надо ставить командиром, за что схлопотал два наряда вне очереди. За что? За то, что «шибко умный».

Командир роты, куда оба попали после кратких курсов переподготовки, принял их холодно.

— Окруженцы, топайте во второй взвод к лейтенанту Григорьянцу.

Там их встретили весело, командир взвода показал их огневую позицию в хорошо отрытой траншее и накормил ужином.

— Нам истребители танков во как нужны, — полоснув ребром себе по горлу, сказал лейтенант, улыбнувшись белоснежной улыбкой из-под черных усов. Его слегка выпуклые карие глаза светились искренней радостью и гостеприимством.

— С таким командиром воевать можно, — заключил Волохов, выходя из блиндажа и обращаясь к Махонькову. Тот согласно кивнул.

Было холодно, ветер катал чертополох по присыпанному снегом полю, в темноте ночи было непонятно, где фронт, а где тыл. Везде темно и везде тихо. Волохов постоял в траншее, докуривая в рукав самокрутку.

«Сколько еще этой тишине быть?» — думалось ему.

Уже отвык от тишины, не спится, если тихо. Он прошел по траншее, дошел до часового, тот не спал.

— Чё шатаесси?

— Не спится.

— Дак постой за меня, а я посплю.

— Ты на посту, вот и стой, а не болтай! — почему-то обозлился на часового Волохов.

Он постоял еще немного, подышал морозным воздухом и спустился в землянку. Свет от самодельной лампы, сделанной из малокалиберной снарядной гильзы, слабо освещал помещение, набитое людьми до отказа. Спали везде, где только можно было притулиться. Волохов присел у входа в землянку, кусок плащ-палатки, что был вместо двери, трепыхало ветром. Запахнувшись в шинель, Иван закрыл глаза и сразу уснул. Этому он приучил себя еще в лагерях. Там, как и на фронте, ценилась каждая минута сна, а тепло там стоило жизни. Не просохли портянки, сброшенные кем-то с сушилки, и на следующий день ты отморозил ноги, а еще через неделю — покойник. Здесь было не лучше, только смерть от отморожения пока никому не грозила, морозы еще не пришли, зато от простуды страдали многие. Махоньков, увидев, где уснул Волохов, осторожно укрыл его своей шинелью и вернулся на свое место, там надышали, там было тепло. А Ивану снился сон, будто он идет по свежескошенной траве, а у стожка стоит девушка. Она улыбается и протягивает ему косу со словами: «Ты что остановился, смотри, сколько еще травы, на, коси еще».