Из праха восставшие - Брэдбери Рэй Дуглас

По Семье прокатилась волна негромкого добродушного смеха.

— Либо то, либо другое, — ответила за всех мать. — А может — не то и не другое. Добро пожаловать. Поживи у нас. Скоро ты уйдешь навстречу своей необычной судьбе.

— Но почему… — запротестовал Тимоти.

— Ни в чем не сомневайся. Просто будь.

На час более юная, чем минуту назад, Анжелина Маргарита взяла мать за руку.

— А вы приготовили пирог со свечками? Это — мой первый день рождения или девятьсот девяносто девятый?

В затруднении, что тут ответить, Семья снова наполнила стаканы.

Мы любим закаты потому, что они гаснут.

Мы любим цветы потому, что они умирают.

Любим собак во дворе и кошек на кухне потому, что те вскоре нас покинут.

Само собой, есть и множество других причин, но в сердце утренних приветствий и полуденного смеха лежит неотвратимость прощания. В седых бакенбардах старого пса мы прозреваем уход. В усталом лице старого друга мы видим дальний путь без возврата.

Вот так же было и с Анжелиной Маргаритой для Семьи, но больше всего — для Тимоти.

«Спешите жить» — этот девиз был выткан на застилавшем большую гостиную ковре, по которому они ходили каждую минуту каждого часа, каждого из тех дней, когда эта прелестная девушка находилась в центре их жизни. Потому что возраст ее уменьшался от девятнадцати лет до восемнадцати с половиной, а затем до восемнадцати с четвертью, и этот прекрасный регресс был неудержим.

— Подожди меня! — крикнул однажды Тимоти, смотревший, как лицо ее и тело истаивают от красоты к красоте, словно спешащая догореть свеча.

— Поймай меня, если сможешь! — И Анжелина Маргарита помчалась по лугу, легко обгоняя плачущего Тимоти.

Выбившись из сил, она весело захохотала и рухнула на траву, в ожидании, что и он сделает то же.

— Догнал! — закричал Тимоти. — Попалась!

— Нет, — улыбнулась Анжелина Маргарита и взяла его за руку. — Такого не будет, не будет никогда, милый кузен. Слушай.

А затем она объяснила.

— Я буду такой, восемнадцатилетней, какое-то время, а затем мне станет семнадцать и шестнадцать, и это тоже будет ненадолго, и, о Тимоти, пока я буду в этом возрасте, мне нужно будет найти себе любовь, завязать скоротечный роман там внизу, в городе, и мне нельзя будет показать, что я пришла к ним с этого холма, из этого Дома, и радость моя не продлится, ибо вскоре мне будет пятнадцать, и четырнадцать, и тринадцать, а затем придет невинность двенадцати, когда сердце в груди еще не бьется с таким жаром, а затем одиннадцать, безмозглые, но счастливые, и десять, что еще счастливее. И уж потом, Тимоти, если вдруг где-нибудь на этом возвратном пути мы с тобой могли бы соединиться, сплести наши руки в дружбе, сплести наши тела в радости, это было бы так прекрасно, ты согласен?

— Я не знаю, о чем ты говоришь!

— Сколько тебе от роду, Тимоти?

— Десять, наверное.

— А, понятно. Так, значит, ты не знаешь, о чем я.

Анжелина Маргарита резко наклонилась и поцеловала его в губы так крепко, что у него чуть не полопались барабанные перепонки, а мягкое пятнышко на темени плеснуло болью.

— Это дает тебе хоть малое представление, чего ты лишился, не полюбив меня? — спросила она.

— Почти, — прошептал Тимоти и покраснел до корней волос.

— Скоро, — сказала Анжелина Маргарита, — я должна буду уйти.

— Это ужасно! — воскликнул Тимоти. — Почему?

— Это неизбежно, милый кузен. Если я останусь где-нибудь слишком надолго, люди неизбежно заметят, что в ноябре мне было восемнадцать, в октябре — семнадцать, а затем и шестнадцать. А ведь дальше — больше, к Рождеству мне будет десять, весной — два года, затем один, а затем я возьмусь за поиски и найду ту женщину, что примет меня в свое чрево, и вскоре уйду в вечность, откуда пришли мы все, чтобы прогуляться по времени и вновь вернуться в вечность. Так сказал Шекспир.

— Правда?

— Жизнь — это прогулка, окаймленная снами. Я, в отличие от прочих, пришла из сна смерти. Весной я стану семенем, укрытым в утробе какой-нибудь женщины или девушки, зреющим к новой жизни.

— Необычная ты, — сказал Тимоти.

— Очень.

— А много ли было таких, как ты?

— Мы знаем об очень немногих. Но подумай, какая это удача — родиться из могилы, а в конце — быть погребенной в гранатовом лабиринте чьей-нибудь юной невесты?

— Неудивительно, что они праздновали твой приход, — сказал Тимоти. — И весь этот смех и вино!

— Неудивительно, — сказала Анжелина Маргарита и наклонилась, чтобы вновь его поцеловать.

— Подожди!

Но было поздно, она уже коснулась его губами. Кровь взорвалась у него в ушах, обожгла шею, раздробила и наново собрала ноги, забарабанила в груди и залила лицо густым румянцем. Мощный мотор ожил в его лоне и заглох, так и не успев получить имя.

— О Тимоти, — вздохнула Анжелина Маргарита. — Как жаль, что мы с тобой — ты, идущий к могиле, и я, идущая к сладкому забвению плоти и порождению новой жизни, — не можем встретиться по-настоящему.

— Да, — кивнул Тимоти. — Жаль.

— Ты знаешь, что значит «прощай»? Это значит — прости, если я чем-нибудь тебе повредила. Прощай, Тимоти.

— Что?!

— Прощай!

И прежде чем он сумел подняться на ноги, она умчалась в сторону Дома и исчезла навсегда.

Говорили, что потом ее видели в городке, уже почти семнадцатилетнюю, неделей позже — в городе побольше, шестнадцатилетнюю, а затем в Бостоне, пятнадцатилетнюю и продолжавшую стремительно молодеть, и двенадцатилетней девочкой, на корабле, отплывавшем во Францию.

С этого момента ее история окутывается туманом. Вскоре пришло некое письмо с описанием пятилетней девочки, прожившей несколько дней в Провансе. Некий турист видел в Марселе очаровательную двухлетнюю крошку, которая, сидя на руках у нянюшки, лопотала о какой-то непонятной стране, и городе, и доме на холме, и еще о черном дереве. Разобрать что-либо толком было невозможно, тем более что лопотание ежеминутно прерывалось смехом и агуканьем, так что все присутствующие решили, что это просто чушь и белиберда.

Черту подвел итальянский граф, занесенный ветрами судьбы в Иллинойс и остановившийся на несколько дней в маленькой провинциальной гостинице. Как-то за столом он упомянул о своей весьма примечательной встрече с некоей римской матроной, находившейся на последнем месяце беременности. У нее были глаза Анжелины, губы Маргариты и лучезарная душа их обеих. Но и это, конечно же, чушь.

Пепел к пеплу, прах к праху?

Как-то раз за семейным ужином Тимоти сказал, утирая салфеткой слезы:

— Анжелина это ведь ангел, да? А Маргарита — цветок?

— Да, — подтвердил кто-то из Семьи.

— А тогда, — пробормотал Тимоти, — так оно и есть. Цветы и ангелы, а не прах к праху и пепел к пеплу. Ангелы и цветы.

— По такому случаю следует выпить, — сказал кто-то.

Что они и сделали.

Глава 19

Трубочисты

Строго говоря, они не были трубочистами.

Они полнили, они влачились, они могли кануть и могли воспарить, могли делать множество самых разнообразных вещей, но никогда, ни при каких обстоятельствах не занимались чисткой дымоходов и отдушин.

Они в них жили. Они слетались туда из самых различных мест. Чем они были — бесплотными сгущениями света и тени или некими подобиями призраков, спящими душами или бодрствующими — этого не знал никто.

Чаще всего они прилетали на высоких перистых облаках и низвергались на землю при грозе, под раскаты грома и под ослепительные вспышки молний. Но иногда трубочисты обходились без помощи перистых, равно как и высоких слоистых облаков и были заметны лишь потому, как они рябью пробегали по пшеничным полям либо приподнимали завесу падающего снега, словно стараясь получше разглядеть конечную цель своих странствий — Дом с его девяноста девятью или, как считали некоторые, ста дымовыми трубами.