Лекарство от верности - Галия Мавлютова

Ядовитая любовь настойчиво требовала продолжения. В домашних хлопотах я совершенно забыла о Диме. Перед ним я была виновата. И я полезла на антресоли. За спортивной сумкой. Слишком часто я забрасывала туда свои греховные принадлежности. Думала, что избавляюсь от душевного груза. В этот раз сумка упала прямо мне в руки. Вожделенное яблоко запретной любви. Я легко подняла груз любви на плечо, посмотрела на мужа, даже не отвела взгляд в сторону и сказала, что мне пора в клуб. Володя будто окаменел. Он не произнес ни слова. Лишь сухо кивнул на прощание. Дмитрий был в школе. Но я уже знала, что больше не буду скрываться и прятаться. Я имею право на сочувствие и понимание. Имею право на уважение. И я заслужила это право.

Муж не понимал моих терзаний. Он нес свою боль гордо, не опускаясь до объяснений. По-прежнему ночевал в гостиной. Ночами у него горел свет, томно гудел компьютер. Дмитрий окунулся в новую атмосферу семьи, как в новое наполнение. Я оценила его старания. Юное поколение по-своему переживает житейские катаклизмы. По крайней мере, у сына больше не появлялось желания повести меня на расстрел. Он добился своей цели. Родители сохраняли условные рамки. Соблюдали приличия. Мы жили вместе. И каждый сам по себе. Сын отдалился от нас. Каждый жил в раковине. Три ракушки на одну семью – слишком большая нагрузка. Другого выхода у нас не было. Мы знали, что должны выдержать. И стойко держались. Первой сдалась я. Вскинула сумку на плечо и отправилась навстречу своей любви.

Дима встретил меня у двери, не скрывая вспыхнувшей радости. Мы отошли друг от друга подальше. Старались держаться на безопасном расстоянии. И все равно нас что-то притягивало, мы стремились один к другому. Мы больше не могли отсоединиться, мы превратились в единый механизм. И у нас было одно общее сердце на двоих. Оно стучало в один такт, – если остановится у одного, второй сразу почувствует. Мы оба умрем, в один миг, даже если будем находиться в разных точках планеты.

– Тебе интересно со мной? – спросил он, едва касаясь моей руки. И во мне вспыхнул пожар. Я сгорала во внутренней топке. Во мне установили доменную печь.

– Я скучала по тебе, считала секунды, бросила всех, сбежала, все боялась, что не увижу тебя никогда, – прошептала я, с трудом ворочая отяжелевшим языком. Люди толпились вокруг, но никто не обращал на нас внимания. А мы сливались воедино, будто занимались любовью.

– Я тоже скучал, – он наклонился ко мне, приникая лицом к моему, он был близко, он находился во мне.

После тренировки я вышла из клуба, пошатываясь, пытаясь удержаться на ногах. Дима смотрел мне вслед. Я оглянулась. Он ждал моего решения. Ждал, что я его позову, а я не могла. Ведь он – мужчина. Я привыкла к тому, чтобы меня звали за собой. Так сложилось в моей жизни. Я всегда ждала, когда меня поведет за собой мужчина. Мне все равно, сколько ему лет. Для меня мужчина всегда останется мужчиной. Я резко повернулась и побежала по Невскому. От бега задохнулась, зашла в какое-то кафе, присела на краешек стула. Нервно побарабанила пальцами по столу. Подскочил официант. Я заказала чашку кофе. Равномерная высокочастотная дробь сотрясала утлый столик. Молоденький официант принес кофе. Поднял чашку, чтобы переставить на стол, и вдруг неловко вывернул содержимое мне на колени. Испугался, затаил дыхание. Онемев, я смотрела на расползающееся коричневое пятно на светлых брюках. Официант тоже смотрел на неровные края живого нимба. Руки юноши затряслись, не от страха, от ощущения неловкости. В первый раз мальчик попал в нелепую ситуацию. Он еще не знал, как ему выкрутиться, что сказать, что сделать, как поступить. Вытирать мне полотенцем колени, просить прощения, бежать за солонкой? Он застыл. И вдруг я рассмеялась. Смех раскатисто понесся по залу. Ведь Дима такой же юный, ему всего лишь двадцать четыре года. Он еще не знает, как нужно поступить, чтобы не оступиться. В таком возрасте любой поступок может быть последним. Мудрые старики подсказывают нам, что в начале жизни можно грешить, сколько душе угодно, дескать, потом можно исправить. Врут все мудрые старики. Ничего потом уже нельзя исправить. Любой поступок в самом начале жизни определяет нашу дальнейшую жизнь. Любое слово, произнесенное сгоряча, в юношеском запале, отзовется. И не приведи Господь, если это запальчивое слово несло зло. Оно вернется к вам обязательно, уткнется в вас острым концом.

И я вдруг поняла, взглянув на оцепеневшего официанта, что мне нужно сделать, чтобы избавиться от навязчивого вожделения. Дима должен стать моим другом. Нужно привнести в странные отношения долю человеческого тепла. Мы изнываем от горячего желания, при этом абсолютно не знаем один другого. До сих пор мы являемся друг для друга совершенно незнакомыми людьми.

– Не расстраивайтесь. Я не люблю эти брюки.

Простые слова произвели в атмосфере волшебное действие. Официант улыбнулся. И вновь превратился в симпатичного парня.

– Я оплачу вам такси. Где вы живете?

Наверное, студент, в кафе подрабатывает в свободное время. Учится быть мужчиной, кормильцем. А лавировать с подносом еще не научился. Это же целая наука – носиться с подносом по залу, до отказа заполненному нервными и беспокойными посетителями.

– Не беспокойтесь. Я здесь рядом живу. Позвоню мужу. Он заедет за мной.

И юноша запрыгал, заплясал, как игрушечный заяц с батарейкой в спине. Я вдохнула в него жизнь одним легким дуновением. Вместо скандала он получил заряд бодрости. Как мало нужно слов, чтобы разжечь волшебную искру. Официант подал мне полотенце. Я потерла пятно. Брюки безнадежно пропали. Зато нашелся выход из трудной ситуации. Я еще раз улыбнулась незадачливому юноше и вышла из кафе. Не стала звонить мужу. Нельзя беспокоить мужей по пустякам. В хорошем настроении, с лучезарной улыбкой я добралась до дома. От услуг такси отказалась. Брюки отправились в пакет для химчистки. А я весь вечер продумывала план действий, что-то тихонько напевая. Дмитрий пришел на материнский зов. Он почувствовал, что я чем-то возбуждена, чем-то хорошим, добрым, чистым.

– Ма, ты чего распелась? – сказал он, елозя беззащитной щекой по моей шее.

– Настроение хорошее. На работе все хорошо, дома никаких волнений, что еще нужно для счастья?

Он посопел у меня на спине. Пошмыгал носом. Я схватила его за рукав свитера. В детстве Дмитрий всегда шмыгал, когда собирался зареветь.

– Ты что там притих? Расскажи какую-нибудь историю про профессора Стэптона, – сказала я.

Когда Дмитрий был совсем маленьким, мы всей семьей играли в игру. Отец у нас был профессором Стэптоном. Я, разумеется, являлась важной мамашей Стэптон. А Дмитрий был просто Гарри. Откуда взялся Стэптон и Гарри – не знаю. Это они придумали – отец и сын. И меня втянули в свою игру. Веселая игра подружила нас на долгие годы, пока я не наткнулась на камень преткновения. И этот камень пустил под откос всю нашу семью, вместе с Гарри и обоими Стэптонами.