Приключения сомнамбулы. Том 2 - Александр Товбин

Хмурая многооттеночная палитра стен с тёплым продолговатым россиевским мазком напротив. Под Певческим мостом сдавила приступом духота, необъяснимая у воды, да ещё ночью. Стянул через голову свитер, безуспешно попытался засунуть в сумку; мелькнуло – не выкинуть ли балласт? И ещё мелькнуло: сначала качка – потом что-то непременно случается; и почему-то приступы удушья накатывают в неподходящих местах – у реки, на берегу моря. Если бы нашёлся прибор, который умел бы регистрировать смену состояний, настроений, сбивчивость и противоречивость желаний, то наверняка получилась бы прихотливейшая кривая – с множеством ям и пиков, аритмичных изломов, однако же плавание продолжалось, ему не становилось легче. Когда выскользнули из-под черноты моста на бледненький ночной свет, усиленный воздушным прогалом Дворцовой площади, духота вовсе не отпустила, тягостно-равномерное удушение продолжалось, хотя увидел, что не одному ему было худо – рулевой уже выкручивал полотенце перед тем, как утереть пот. На беду горячо приваливалась соседка, противно покачивало; да и он сам хорош – бездумно опрокинул под бодрящие крики ещё одну стопку водки.

Рулевой притормозил, немного подал назад, бурляще вспенивая кормовым винтом воду, – пропускал встречный плоский, со стеклянным верхом, залитый огнями кораблик, в котором нарядные господа и дамы оцепили длинный банкетный стол.

– Этот палящий пробками крейсер главы региональных отделений зафрахтовали, а мы захотели на открытом воздухе справить, вам не холодно? – заботливо наклонился жующий толстяк в очках и огладил лысину.

– Что справить? – промокал пот салфеткой.

– Юбилей, нашему банку пять годков стукнуло! – улыбаясь, блондинка с песцом поднесла на плоской серебряной лопаточке к тарелке Соснина паштет из гусиной печёнки, – нынче трудное время, но наш банк, слава Богу, выстоял, вот и пригласили со всей России глав и топ-менеджеров региональных отделений на белые ночи в Питер, с благословления Патриарха, совместно с Епархией. И с Банковским Конгрессом в Таврическом Дворце совпало тютелька в тютелечку. Поправила меховую накидку; нити речного жемчуга на полной шее, родинка у верхней губы. – «Сотерном» запьёте? Славно с гусиным паштетом будет!

– Да-а-а, времячко трудное, смутное, не зевай, – промычал под нос мужчина в очках и манишке, оглядел стол, потянулся вилкой к утиным головкам стерляди, которые увязли в чесночном соусе на удлинённом фарфоровом блюде; когда смачно высосал сок и захрустел жабрами, Соснин узнал его… опять вытер пот промокшей салфеткой.

– Я-то вас сразу узнала, Илья Сергеевич, мы давно-давно виделись, столько воды утекло, но не меняетесь, – с неожиданной лирической доверчивостью прижалась блондинка и взмахнула ресницами, сказала тихо, – что-то плохо выглядите опять, устали? И скорбите, скорбите… всё-таки общая судьба. – Да, – сокрушённо вздохнула, – такой удар, ужасно, ужасно.

О чём она? С кем – общая судьба? Какой удар? Что – ужасно? И что-то знакомое было в ней: смех и вздохи, родинка над губой…

У чугунных перил колбасила молодёжь с пивными бутылками в руках; блестящие глаза, разгорячённые лица, кто-то выпустил воздушный шарик.

– Крутится, вертится шар голубой, – внезапно завёл дивно поставленным сильным голосом рулевой.

– Каково? – гордо мотнула песцовыми плечами соседка, – волновался, трясся бедняжечка, видели, как пот утирал? Ему послезавтра Мазепу петь в «Ковент-Гардене», а сегодня впервые за штурвал взялся! До последней минутки гадали выгорит ли затея, речная инспекция лицензию на управление плавсредством мурыжила, там хуже, чем в ГАИ, засели взяточники и волокитчики, но мы мечтали, чтобы звезда из Мариинки и управляла флагманским банкетным судном, и пела, ведь гондольеры так по-оперному петь не умеют… и чтобы на воздухе…

Рулевой пел и брал влево, влево.

– Боялся, что спеть не сможет без концертного фрака.

Ещё левее… – прицелился в узкое горлышко, поднял нос.

И в Зимней Канавке случился оперный шторм.

Чёрные, с плывучими небесными отсветами волны бились о гранитную стенку, мгновенно отражались и ударяли в борт, но шаланда, кренясь, не успевала захлебнуться, тут же настигал удар в другой борт, и чёрный вал с пеною взлетал выше крыш, а корпоративные юбиляры хохотали глупо, громко и беззаботно, шторм-аттракцион возбуждал, веселил, пугал, как американские горки; громче забренчали гитары, забили в бубны цыгане, пёстро мельтешившие на корме. – Море волнуется – раз! Море волнуется – два! – заливаясь звонким смехом, блондинка забыла о своенравном песце, схватила Соснина за локоть, словно он мог защитить её от стихии. – Ого-го-го-о! Юбилей удался – и килевая, и бортовая качки! И потемнело, как же потемнело, когда сблизились берега! Угрюмо-плоские, резко рванувшие ввысь фасады, сжимая канал, угрожающе качаясь, не унялись – всё ещё рвались вверх, вверх, небо вытеснялось ими из поля зрения, недостижимое, оно светлело лишь под угольными арками мостиков.

– Море волнуется – три!

И какое же необозримое, какое высокое небо упало на головы, едва нос взрезал стекловидную невскую рябь! Упало, смахнуло скопище вертикальных уступов, плоскостей, прерывистых, устремлённых ввысь линий? – плотный каменный ландшафт исчез за спиной, показалось, мгновенно переродился в распластанное обрамление водных просторов с доминированием единственной, зато игольчатой, вертикали – колокольни, продлённой ввысь шпилем.

Ветерок?

Соснин оживал.

Жёлтая парчовая нить окантовывала огнём зари бастионы Петропавловской крепости, но чуть выше протяжённых стен с башенками матовое небо шафранно теплело, даже розовело слегка от мглистой подкладки ещё не угасших закатных красок, омывавших острый графический силуэт.

Оглянулся.

Пусть и сносимые течением, покачивались на середине Невы… пирующие, поющие шаланды в кильватерном строю выплывали из Зимней канавки следом.

– Приглашены все влиятельные клиенты нашего патриотического банка, – радостно объясняла Соснину ухаживавшая за его тарелкой блондинка, – сколько лодок, сколько лодок! Такого веселья, на вольном таком просторе, на водных праздниках в Венеции вовек не увидеть, там лодки из-за тесноты борт о борт или о цоколи дворцов трутся, бьются! А от Медного Всадника будет какое зрелище! – разводом мостов насладимся, постреливая шампанским! Рыбки по-гурийски хотите? – не дожидаясь согласия, положила золотистый кусок, ложечкой добавила гранатовых зёрнышек.

– Почему меня-то пригласили? Я не только не влиятельный, но даже и не клиент! – недоумевал Соснин.

– Часом расскажете обо всём, что видели, а? – откликнулся дохрумкивавший жабры банкир, – мы-то, повязанные банковской тайной, помалкиваем. И захохотал, радуясь удачной остроте.

– Расскажете? А то будто бы и не было нас, будто бы мы не жили, – подхватила загадочную тему блондинка, кокетливо зарываясь подбородком в белого пушистенького зверька; осоловелый батюшка пучил бараньи глазки.

– Я, по вашему, в летописцы сгожусь, или, чего доброго, в банкописцы? – пробовал вяло отшутиться Соснин.

– Не зарекайтесь, не зарекайтесь, с кем не бывает…

– Вдоль по-о Питер-р-р-ско-о-й, вдо-о-ль…

Опустил руку за борт, в воду; холодная.

Нева раздваивалась у Стрелки Васильевского острова, солист-рулевой, похоже, не справлялся с коварным течением – шаланду сносило, упругая дуга стенки, шапки лип были всё ближе, ближе; в невнятице нахлынувших картин, слов и песен угадывался неумолимый сюжет, услыхав «расписные Стеньки Разина челны», съёжился… и вслед за отчаянием беспомощности испытал вдруг необъяснимый прилив сил и бодрости, привстал, когда шаланда изготовилась чиркнуть пузатым бортом о пъедестал гранитного шара, оттолкнулся одной ногой от скамьи, другой – от борта, да так, что шаланда, качнувшись, чуть не зачерпнула воды, и с тяжеленной сумкой ловко выпрыгнул на брусчатку.

– Успели, успели! – с озадачивающей радостью зааплодировали хмельные пассажиры, многие схватились за фотокамеры, чтобы заснять на прощание Соснина, к овациям и фотоажиотажу бурно присоединились и на шаландах сопровождения, сбившихся – на Венецианский манер? – в анархическую флотилию. Но – пьяный гам, крики, музыка удалялись, смолкали за Дворцовым мостом.

Ветерок пронзал, остужал; повезло ещё, что свитер, не помещавшийся в сумке, не утонул в момент прыжка, только рукав промок.

Натянул свитер. Плавно закруглявшиеся гранитные ступени терялись в тёмно-коричневой глубине; стоял над холодной блестящей водой.

Нева, широкая и пустынная, мощно обтекала гранитный мыс.

От эрмитажного дебаркадера сонно заскользил в опускавшемся тумане белый снаряд, оказавшийся «Метеором»… на траверсе Малой Невы встал на крылья, улетел под Биржевой мост.