Приключения сомнамбулы. Том 2 - Александр Товбин

Всё точно: Филозов, Нешердяев у изголовья гроба, закутанная в чёрную шаль вдова на стуле, фотопортрет молодого Гуркина над неаккуратной горкой венков с искусственными цветами; увеличенная копия той самой фотографии, что была наскоро налеплена на лист ватмана с некрологом – вдохновенно вскинутая голова с пышною шевелюрой, тощая шея, расстёгнутый воротник ковбойки.

Траурная мелодия, почётный караул у цветочного кургана в центре притемнённого Колонного Зала, на кургане возвышается гроб.

Заснеженный Таврический сад, мороз, у ограды – чёрный хвост очереди… толчея на Шпалерной, торопливо вышагивающий Кушнер с двумя красными гвоздиками, он в меховой шапке, наглухо застёгнутом тяжёлом пальто.

Шопен… Белоколонное фойе Таврического дворца, гроб на вершине цветочной горы. Входит Путин, подходит к вдове, целует…

Развесистые кроны могучих деревьев накрывают изумрудный пологий холм у рукава запруженного машинами хайвея, чёрная цепочка людей медленно и понуро движется по гравийной аллейке между торчками отблескивающих небом камней.

Зазвучав, оборвалась симфония Малера… а-а-а, что теперь, «Рондо Каприччиозо»?

Кого хоронят?

Ни одного знакомого лица… хотя нет, нет же, в большой чёрной шляпе с волнистыми полями – Вика? Нет, не Вика, опять обознался – это, наверное, похожая на Вику дочь её, да, она уже такая по годам, какой была Вика, когда случайно увидел всю семейку, обедавшую в Мисхорском парке. Рядом с Викиной дочкой – оплывшая развалина с ярко намазанными губами, не без напряжения Соснин узнал всё же – укрупнились заплаканные глаза – Мирру Борисовну; голубое свечение размывало черты.

И сразу перенёсся в прелестный прибалтийский городок, прижатый к заливу дюнами; возвращался с музицирования при свечах – шёл мимо рыбачьих домиков с мальвами, вдоль плескавшегося залива. Какая связь была между тем камерным концертом и этими похоронами?

Подножье кладбищенского холма. Из-под вибрирующей мутной голубизны, как из-под тумана, как из пращи пущенные, вылетали яркие свежеумытые автомобили.

Незнакомки в трауре, в больших шляпах, медленно-медленно направляются под палящим солнцем к увитым диким виноградом решётчатым воротцам; а-а-а, Антошкины дочери, они идут вдоль тоскливо-длинного колумбария в Сан-Хосе. Антошки нет, был и нет, – шептал Соснин, чувствуя, что ему захотелось быть там вместе со взрослыми дочерьми Бызова, такими же, как отец, статными и плечистыми, захотелось медленно идти вместе с ними по ровненькой гравийной дорожке.

Цветочный – жёлто-белый – бордюр стриженого газона.

Чёрные шапки низкорослых калифорнийских кипарисов – поодаль.

Светлая комната, кровать напротив широкого окна.

Голова Манна – по центру большой высокой взбитой подушки. Манн, не мигая, смотрит в окно; августовский зной… лазурная бликующая гладь Цюрихского озера, яхты, сверкает цепь заснеженных пиков. Приоткрыта стеклянная дверь в соседнюю комнату, в солнечном клине – чёрный пудель.

– Валерка умер легко, во сне, – расслышал утешения Художника, – он страдал старческим слабоумием. И зазвучал женский голос откуда-то издалека, из детских прослоек памяти: поколенью раскрывает объятия земля…

Стерильно-белые покои мюнхенской богадельни, сухонькая седая дамочка в сиреневом халатике, склонившаяся над Валеркой; Соснин присмотрелся.

– Да, это Таточка, не удивляйся. Сначала она за Валеркой поехала в ссылку, на Колыму, когда его засудили, если бы не Таточка…

Валерка и Таточка… Валерка и – слабоумие?!

Зелёное яблоко на тумбочке у кровати. На низком столике… Данте и… – разглядел, – «Атлас бабочек Северной Америки».

Набоков лежит на боку, положив под щёку ладонь.

Призрачные сумерки госпитальной палаты, в щёлку меж занавесями проливается, стекая по подоконнику, струйка света; в щёлке – блеск Женевского озера, голубизна французских Альп.

Тесный притемнённый казённый залец, гроб с букетиками на чуть наклонённом пъедестальчике, неряшливо облицованном искусственным мрамором.

Яркогубая служительница крематория в форменной жакетке держит у изголовья гроба привычно-скорбную речь.

В разреженной шеренге ветхих приодетых старушек, под чёрной шляпкой с вуалеткой – Анна Витольдовна.

Тот же тесный притемнённый казённый залец с приоткрытой в коридор дверью, гроб с букетиками на чуть наклонённом пъедестальчике. Тоже яркогубая, но другая, плотнотелая, служительница. Несколько аккуратных старушек, силуэтом, на переднем плане, – мужской затылок, сбоку – округлый женский живот; вот-вот родит?

Служительница заканчивает речь, после скорбной паузы нажимает педаль; доносится струение воды – в коридоре уборная.

Опускается медленно гроб, Соснин… с потолка смотрит? По-детски маленькое, словно только сейчас, на его глазах, уменьшившееся, словно выточенное из дерева личико с серебряным завитком на лбу, отверделые ручки с узкими кистями, покорно вытянутые вдоль субтильного тельца.

Операционная, свет большой потолочной лампы бьёт в прореху между простынями, где копаются руки в резиновых перчатках.

– А, чёрт! Гной разлился уже…

Разбитая асфальтовая лента – на пол-пути к Щучьему озеру.

Калитка Комаровского кладбища, пропускающая понурых людей. Потухшие музыканты, красавицы на все вкусы, только – в чёрном, заплаканные.

Озирающиеся, притихшие дети.

Некто – тщедушный, в курточке – подтаскивает к яме деревянный крест.

Медленно-медленно и картинно мимо стен Новодевичьего монастыря несут гроб, под ноги несущим гроб, под ноги холёным господам со шляпами в руках и дамам в дорогих шубах, идущим за гробом, кидают розы на длинных стеблях.

Сотни, тысячи алых роз! – захлёбывается диктор.

Как? Почему? Соснин покачнулся – прореху в голубом клублении заполнил Шанский, взятый крупным планом, залитый лучами софитов. Глаза искрили: явно был в ударе, острил. Вдруг вздрогнули и перекосились губы, его, беспомощного, вытряхнула неведомая сила из глубокого кресла. И сразу – Толька, распростёртый, на блестящем плиточном полу, фоном – бесконечные книжные стеллажи, стенды, толпящиеся люди… многие листают книги. И срывающийся от волнения победный возглас. – Смерть в прямом эфире! Исключительно на нашем канале! Вы увидели в прямом эфире… и командный закадровый рык. – Внимание, третья камера! Ближе! Вновь укрупняющийся на глазах план – на неподвижное, лоснящееся гримом бездыханное лицо Шанского наезжает камера, срезаются рамкой кадра чьи-то пальцы, безнадёжно прощупывающие пульс. И – паническими голосами Изы и Ики. – Анатолий Львович! Анатолий Львович! И почему-то сбоку, за книжными стеллажами, будто бы на иной грани изображения, – густая подвижная голубизна, как клубление облака. В рвани голубых клублений проплывает чёрное небо, и толстая, чуть наклонная пароходная труба, белая, с красной широкой полосой; царит оживление на верхней, празднично иллюминированной палубе, играет оркестр.

Тесная, забитая медицинским оборудованием реанимационная авто-карета, которую заносит на поворотах. Толстый санитар-негр в крупных каплях пота. Некрасивая блондинка-врач в форменной бирюзовой блузе прижимает к лицу Сергея кислородную маску… на её лбу тоже блестит пот, душно.

Довлатов не двигается, не дышит.

В домашнем халате… неестественно-медленно, как при замедленной киносъёмке, оседает и, безвольно откинув руку, задевая рукой деревянные перила лестницы, падает перед дверью спальни. В стекле над лестничной площадкой – промельком – ярко освещённый, но пустой, без машин, Бруклинский мост.

Глубокая ночь?

Сумеречность Князь-Владимирского собора, позолота, тонущая в дымах кадильницы. У гроба Тропов, Рубин, Дин.