Весь Кен Фоллетт в одном томе - Кен Фоллетт

на позаимствованной лошадке привез его в Кингсбридж. Но люди прощали Джеку его проступки отчасти потому, что он действительно был исключительный резчик, а отчасти из-за того, что он почти всем внушал симпатию — это свойство, по мнению Филипа, он унаследовал от кого угодно, только не от своей матери. Филип уже не раз задумывался над тем, как устроится жизнь Джека. Если бы он посвятил себя Церкви, то без труда дослужился бы до епископского сана.

— Сколько лет до твоей свадьбы? — спросила Марта.

Джек постарался откусить как можно меньше: очевидно, он очень хотел побыстрее жениться. «Уж не приметил ли он кого?» — гадал Филип. К явному разочарованию Джека, во рту у него оказалось полно зерен, и, когда их сосчитали, его лицо стало чернее тучи. До свадьбы ему оставался тридцать один год.

— Да мне же тогда будет сорок восемь! — возмутился Джек. Все решили, что он просто шутит. Все, кроме Филипа, который тоже произвел подсчет и, найдя его правильным, изумился способности Джека считать столь быстро. Даже казначей Милиус не был способен на такое.

Джек сидел рядом с Алиной. Филип отметил про себя, что этим летом он уже несколько раз видел их вдвоем. Возможно, это потому, что оба они были такими образованными. Не много людей в Кингсбридже могли разговаривать с Алиной на равных. И все же Филипа удивляла эта дружба, ибо в их возрасте пять лет — это огромная разница. Джек передал Алине хлеб и повторил тот же вопрос, который был задан ему:

— Сколько лет до твоей свадьбы?

Все неодобрительно загудели, так как Джек даже не потрудился придумать новый вопрос. Ведь эта игра предполагала состязание в находчивости и умении добродушно пошутить. Однако Алина, прославившаяся тем, что отшила уже целую кучу женихов, вызвала всеобщий хохот, откусив гигантский кусок хлеба и демонстрируя тем самым, что замуж она вовсе не собирается. Но ее хитрость не удалась: она выплюнула лишь одно-единственное зернышко.

«В следующем году должна выйти замуж, а жениха пока не видно», — подумал Филип, хотя, конечно, он не верил в пророчество хлеба. Вполне возможно, что она так и останется до конца своих дней старой девой, правда, девой, если верить молве, она уже не была. Ходили слухи, что ее не то соблазнил, не то изнасиловал Уильям Хамлей.

Алина протянула хлеб своему брату Ричарду, но все еще погруженный в раздумья о ней Филип не слышал ее вопроса. Совершенно неожиданно в этом году ни Алине, ни Филипу не удалось продать всю свою шерсть. Остаток оказался небольшим — у Филипа десятая часть товара, а у Алины и того меньше, — но это было весьма неприятно. Филип даже беспокоился, как бы Алина на следующий год вообще не отказалась от торговли шерстью, но она осталась верна их договору и выплатила ему сто семь фунтов.

Сенсацией ярмарки в Ширинге явилось сделанное Филипом заявление о том, что в следующем году Кингсбридж будет устраивать собственную овчинную ярмарку. Большинство людей приветствовали эту идею, ибо налоги и пошлины, которые взимал Уильям Хамлей в Ширинге, были просто грабительскими, а Филип намеревался установить у себя гораздо более умеренные ставки. Однако граф Уильям на эту новость пока не отреагировал никак.

В целом Филип чувствовал, что дела монастыря идут даже лучше, чем он рассчитывал. Ему удалось решить проблему, вызванную тем, что каменоломня теперь уже была недоступна, и преодолеть попытки Уильяма закрыть кингсбриджский рынок, что вновь кипел каждое воскресенье и приносил деньги, необходимые для оплаты камня, который теперь покупали на каменоломне близ Марлборо. И несмотря ни на какие трудности, строительство собора не прекращалось ни на минуту, хотя и было очень близко к тому. Единственное, что сейчас тревожило Филипа, — это то, что Мод все еще не была коронована. И хотя она бесспорно оставалась у власти и получила поддержку епископов, до тех пор, пока не состоится коронация, ее авторитет зиждился на одной лишь военной силе. Жена Стефана все еще удерживала Кент, а община города Лондона занимала весьма двойственную позицию. Один удар судьбы или одно неудачно принятое решение могли опрокинуть ее, как опрокинула Стефана битва при Линкольне, и тогда снова воцарится анархия.

Филип заставил себя отбросить мрачные мысли. Он оглядел сидевших за столом людей. Игра закончилась, и они дружно навалились на угощение. Все они были честными и добродушными горожанами, привыкшими усердно трудиться и аккуратно посещать церковь. Господь их не оставит.

Они ели овощную похлебку, запеченную рыбу, приправленную перцем и имбирем, всяческие блюда из уток и сладкий крем. После обеда, прихватив с собой скамьи, на которых сидели, все направились в пустую недостроенную церковь смотреть представление.

Плотники смастерили две ширмы и установили их в боковых приделах восточной части собора, перегородив пространство между наружной стеной собора и первой опорой аркады так, чтобы скрыть от глаз зрителей последний пролет каждого из боковых приделов. Получилось нечто вроде кулис. Монахи, которые должны были исполнять роли, уже собрались за ширмами и ждали своего выхода. В дальнем конце нефа на столе лежал игравший роль святого Адольфа завернутый в саван безбородый послушник с ангельским лицом и, притворяясь мертвым, изо всех сил старался не хихикать.

К этой пьесе у Филипа было такое же двойственное отношение, как и к игре в «ответь-мне-хлеб». Ведь здесь очень просто можно было скатиться до непристойности и пошлости. Но людям она так нравилась, что, если бы он запретил ее, они наверняка поставили бы собственную пьесу, и за стенами монастыря, без надзора со стороны Филипа, она скорее всего получилась бы откровенно похабной. И кроме того, больше всего этот спектакль нравился самим игравшим в нем монахам. Сам процесс переодевания, лицедейства, совершения каких-то невероятных — порой даже кощунственных — поступков, казалось, давал что-то вроде разрядки, столь необходимой им, ибо всю остальную жизнь они проводили в обстановке торжественности и серьезности.

Перед началом представления ризничий наспех отслужил молебен, после чего выступил