Жуга. Осенний лис - Дмитрий Игоревич Скирюк

глаза. Ночь была тиха и холодна. Все спали. Бард повернул голову и вздрогнул: тонкий серпик умирающего месяца высветил сидящий у погасшего костра силуэт человека с зонтиком. Послышался тихий звенящий смех, и Вильям с замирающим сердцем узнал Олле. Не обратив внимания на Вилли, канатоходец покачнулся, с лёгким хлопком закрыл зонтик, снова захихикал и вдруг рассыпался считалкой:

Скачет заяц по дороге,

От лисы уносит ноги.

От лисы не убежать:

Как догонит, сразу – хвать! [30]

– Ну так уж и хвать, – вслух усомнился кто-то, и Вильям разглядел у костра ещё один неясный силуэт. Травник выступил из темноты и подошёл к костру. – Так, значит, ты и есть тот самый Олле?

– Конечно, это я. Или есть ещё один Олле?

– Вильям рассказывал о тебе, но мне этого мало. Кто ты такой? – спросил, помедлив, Лис. – Кем ты был раньше?

– Кем я был? – переспросил тот. – Гордецом и ветреником. Что ни слово, давал клятвы. Нарушал их средь бела дня. Засыпал с мыслями об удовольствиях и просыпался, чтобы их себе доставить. Пил и играл в кости. Сердцем был лжив, лёгок на слово, жесток на руку, хитёр, как лисица, ненасытен, как волк, бешен, как пёс, жаден, как медведь. А ты? Кто ты такой? Вертлявый глупый хлопотун! Встал на голову, чтоб увидеть ноги, ха! Дурак!

Приходит дуракам капут,

Не спрос на них сегодня.

Разумные себя ведут

Безумных сумасбродней [31].

– Что ты хочешь этим сказать?

– А то, – осклабился циркач, – что всем вам придётся поиграть.

– Поиграть? – насторожился травник. – Во что?

– В весёлую игру. Угадайка называется. Один из вас – не тот, что говорит. Другой – не тот, что думает. Ещё один – не тот, что должен быть.

– Не понимаю.

– И не поймёшь, пока не вспомнишь всё.

Лис по лесу убегает,

А собаки догоняют.

Слышен лай со всех сторон,

Кто догонит – вышел вон! [32]

Канатоходец смолк, но вскоре опять захихикал:

– Брось псам свои никчёмные лекарства. Я позабочусь, чтобы этой бедной девочке в фургоне приснилось что-нибудь хорошее. А сейчас, извини, но мне пора идти.

Вильям не успел моргнуть, как Олле подхватил свой зонтик и исчез.

Жуга некоторое время сидел перед костром, бездумно вороша прутиком холодный пепел.

– Он и вправду безумен, но в его безумии есть метода, – пробормотал он, с хрустом разломил сухую ветку и бросил половинки в костёр. – Угадайка, значит… Ну что же, поиграем.

Кровь Земли

«Мститель не станет ломать мечей Мо и Гань.

Подозрительный не станет гневаться

на обронённую ветром черепицу».

Дао

Морозным утром следующего дня повозка двинулась в дальнейший путь. Сидеть в фургоне было холодно, Нора, фермерский мальчишка и Вильям то и дело соскакивали размять ноги и согреться. Иоганн после выпитого пива страдал расстройством головы и лежал в углу повозки, отзываясь похмельным стоном на каждый её подскок. Арнольд был тоже хмур и молчалив, но, в отличие от крестьянина, всю дорогу шёл своим ходом, надеясь, что морозный воздух выветрит хмельные пары. Одна лишь Эрна не теряла бодрости и правила, сидя на козлах. Смирная гнедая лошадь по кличке Лола шла неторопливым шагом, колёса с лёгким хрустом крошили застывшую грязь. Вдоль дороги, за фургоном, вертя хвостом и стрекоча, непрошеной попутчицей неотрывно следовала сорока.

Вильям завернулся в плащ и сидел, прижавшись к бортику повозки. Был он задумчив и неразговорчив, временами разворачивал на коленях лист пергамента и водил пером, кривясь, когда чернила расплёскивались от тряски. После ночи на холодной земле бард чувствовал себя неважно, вдобавок от переживаний у него жутко разболелась голова. Он мог бы посчитать события прошедшей ночи сном, но два обстоятельства заставляли верить в реальность случившегося – во‑первых, поутру он опять обнаружил следы у бревна, а во‑вторых, всё это и впрямь походило на проделки Олле. Вот только вёл себя канатоходец странно и говорил загадками.

Похоже, те же мысли донимали травника – завернувшись в одеяло, он сидел на передке фургона и тоже молчал, изредка перебрасываясь с Эрной парой фраз, скорее из вежливости, чем от желания поговорить. Вильяму иногда хотелось подойти к нему и намекнуть невзначай, мол, он тоже в курсе дела и всё видел, но что-то его останавливало. Вильям прекрасно понимал, что травник не считает его союзником и вряд ли станет делиться своими соображениями. Размышляя таким образом, бард снова развернул пергамент, где среди стихов, обрывков фраз и черновых набросков записал слова ночного гостя: «Один – не тот, что говорит. Другой – не тот, что думает. Третий – не тот, что должен быть».

О чём говорил канатоходец?

Их пятеро (наверняка крестьянское семейство акробат не брал в расчёт). Вильям не лгал насчёт себя и потому определённо знал, что первым из троих он быть никак не может. Насчёт второго и третьего у него были сомнения. Думать о себе он мог что угодно, но слова циркача дали барду новый повод усомниться в собственном таланте: в мешке, сгоревшем в фургоне, помимо дюжины сонетов был набросок стихотворной драмы, который он так и не закончил. Вильям знал его на память, хотя по большому счёту всё это не стоило восстанавливать. Жаль было другого: в мешке лежала купленная им по случаю книжица за авторством некоего Маттео Банделло. Итальянского Вильям не знал, но даже краткий пересказ истории незадачливых влюблённых из Вероны так впечатлил барда, что он решил сделать из него драму или даже трагедию. Теперь все надежды рассыпались прахом вместе с книгой и корявыми набросками перевода. В актёрском ремесле он тоже не достиг высот, и причин для того, чтобы принять слова циркача на свой счёт, было предостаточно. По поводу своего местопребывания у барда тоже имелись некоторые соображения. Что толку болтаться среди акробатов в надежде отточить мастерство сочинителя? Кроме треньканья на потеху толпе, от него ничего не требовалось. Так и эдак получалось, что Олле мог иметь в виду именно его.

Вот только чего ради Олле решил, что травнику необходимо это знать?

Так и не найдя ответа, Вильям начал перебирать остальных своих спутников, но запутался и решил плюнуть на это дело и вздремнуть, пока есть такая возможность. Он поплотнее завернулся в плащ, надвинул на глаза капюшон и вскоре уснул.

* * *

Несмотря на ощутимый холод, Телли не решился