Руссо и Революция - Уильям Джеймс Дюрант

господства. Чарторыйские смирились с протекторатом России и вели переговоры с Екатериной II. Россия требовала права на защиту греческого православного меньшинства в Польше и напрягала память, чтобы вспомнить, что восточные польские провинции были отняты у России Святым Владимиром (956?-1015) восемьсот лет назад. Франция предпочитала, чтобы преемником Августа III стал его сын; если Россия овладеет Польшей, вся структура французской внешней политики на Востоке рухнет. Фридрих Великий, только что завершивший семилетнюю ожесточенную войну с Францией и Австрией, нуждался в дружбе Екатерины, с чьего разрешения он избежал катастрофы; он согласился поддержать ее кандидата на польскую корону; более того, он подписал с ней (n апреля 1764 года) договор, тайно обязывающий их обоих противостоять любым изменениям в конституции Польши или Швеции, чтобы увеличение королевской власти не сделало одну или обе эти страны опасно сильными; они предложили защищать хаос во имя свободы. Чарторыйских умиротворило обещание Екатерины ограничить liberum veto после восстановления стабильности, а также выбор ставленника Чарторыйских в качестве кандидата на престол. 7 сентября 1764 года единогласным голосованием сейма, убежденного рублями и русской армией, находившейся всего в трех милях, Станислас Понятовский был избран королем.

111. PONIATOWSKI

Он родился в семье Станисласа Понятовского-старшего, краковского воеводы, и Констанции Чарторыйской 17 января 1732 года. «Я был воспитан очень строго, — рассказывал он мадам Жеффрин, — матерью, подобной которой в наши дни почти нигде не встретишь, а мой отец только поучал меня своим примером».16 В возрасте шестнадцати лет он начал много путешествовать. В 1753 году он пленил мадам Жеффрин, ее салон и почти весь Париж своей фигурой, манерами и молодостью. Несколько лет спустя, следуя моде того времени, он написал автопортрет, который вполне соответствовал действительности:

Я была бы довольна своей фигурой, если бы только была на дюйм выше… и мой нос был бы менее крючковатым, а рот немного меньше. С этими оговорками я считаю, что мое лицо благородно и выразительно, а фигура не лишена выдающихся черт… Моя близорукость часто заставляет меня выглядеть неловко, но только на мгновение. На самом деле я скорее склонен оскорблять противоположной крайностью — слишком надменным поведением. Отличное образование позволяет мне скрывать свои умственные и телесные недостатки, так что многие люди, возможно, ожидают от меня большего, чем я могу с готовностью дать. У меня достаточно ума, чтобы принять участие в любой беседе, но недостаточно, чтобы говорить долго и часто. Однако моя природная симпатия и дружелюбие часто приходят мне на помощь. У меня есть природная склонность к искусству… Моя леность не позволяет мне продвинуться в искусстве и науках настолько далеко, насколько я хотел бы. Я работаю либо слишком много, либо совсем не работаю. Я хорошо разбираюсь в делах… но очень нуждаюсь в добром совете, чтобы осуществить любой свой план. Я очень впечатлительна, но гораздо больше страдаю от горя, чем от радости. Я первая впадаю в депрессию… Когда я люблю, я люблю слишком страстно… Я не злопамятна. Хотя в первый момент раздражения я могу желать отомстить своим врагам, я никогда не в состоянии осуществить свое желание; сострадание всегда остается между ними».17

То, что он так хорошо видит и выражает себя, говорит о том, что Понятовский был рожден скорее для того, чтобы думать и писать, чем для того, чтобы планировать и делать. Он встречался с Монтескье и читал Вольтера; он приобрел интеллектуальный лоск и тонкость французского общества вместе с некоторой долей той «чувствительности», которая нашла свое выражение в Руссо. Он был чрезвычайно чувствителен к женщинам и считал, что то, что они дают ему душой и телом, не имеет цены. По слухам, в Париже он был арестован за долги и освобожден после часового заключения после уплаты 100 000 ливров мадам Жоффрен.18

После пяти месяцев пребывания в Париже и изучения английского языка он отправился в Англию, посетил несколько заседаний парламента и стремился переделать польскую ситуацию по образу и подобию Англии в интерпретации Монтескье. Вернувшись из путешествия (1754), он был назначен верховным управляющим Литвы. Годом позже он сопровождал сэра Чарльза Хэнбери-Уильямса в Россию, что уже дало свои результаты. Он вернулся на родину в 1756 году, но в 1757 году отправился в Санкт-Петербург в качестве польского посла. Он участвовал в интриге против Елизаветы в 1758 году и был вынужден покинуть Россию в кратчайшие сроки. Екатерина оплакивала его отъезд, но когда она поддержала его в борьбе за польский престол, то не потому, что все еще любила его, а потому, что (по ее словам) он имел меньше прав, чем любой другой кандидат, и поэтому должен быть тем более благодарен.19 Что касается его самого, то он так и не смог оправиться от этой волнующей связи; он помнил Екатерину до того, как она ожесточилась от власти, и это очарование сохранилось даже тогда, когда она сделала его своим орудием в подчинении своего народа.

Через два дня после избрания он отправил эту новость мадам Жоффрен:

Дорогая мама: Мне кажется, что с позавчерашнего дня мне доставляет большее удовольствие называть тебя этим именем. [За всю нашу историю еще не было столь спокойных и единодушных выборов… Все главные дамы королевства присутствовали на Поле Выборов среди эскадронов дворянства. Я имел удовольствие быть провозглашенным голосами всех женщин, так же как и голосами всех мужчин… Почему вас там не было? Ты бы назвал своего сына.20

Мы видели, как «мама» проехала по дорогам Европы, чтобы навестить своего «сына» в его варшавском дворце (1766). Не имея реалистичного представления о разрыве между французской и польской цивилизацией, она жаждала, чтобы он за год поднял Польшу на столетие вверх; ее советы стали хлопотными и напрягли сыновнюю преданность Понятовского; он почувствовал облегчение, когда она уехала, хотя и успокаивал ее комплиментами и картиной с изображением себя в бриллиантах. Она оставила картину себе, а бриллианты отослала обратно. Как только она уехала, ее любовь к нему вернулась к полной пылкости, и она написала ему из Вены, подтверждая «привязанность, которая является необходимостью моей жизни».21

Станислас сделал все, что мог. В эти первые годы он с полной отдачей отдавался государственным делам. Он ежедневно присутствовал на совещаниях своих министров