Руссо и Революция - Уильям Джеймс Дюрант

(1792) и установила инквизиторскую цензуру над литературой и пьесами. Когда Людовик XVI и Мария-Антуанетта были гильотинированы (1793), она разорвала все отношения с французским правительством и призвала европейские монархии создать коалицию против Франции. Сама она не присоединилась к этой коалиции; она использовала ее, чтобы занять западные державы, пока она завершает поглощение Польши. «Многие мои предприятия не закончены», — сказала она одному из своих дипломатов; «Берлинский и Венский дворы должны быть заняты, чтобы оставить нас свободными».113

Некоторые остатки ее раннего либерализма сохранились до 1793 года. В том году один из придворных доложил ей, что Фредерик-Сезар де Лахарп, который занимался воспитанием ее внуков, — невоспитанный республиканец. Она послала за ним и рассказала ему об этом донесении; он ответил «Ваше Величество, прежде чем поручить мне воспитание великих герцогов, знали, что я швейцарец, а значит, республиканец». Он попросил ее осмотреть его учеников и по их поведению судить о его работе. Но она уже знала, как хорошо он их учил. «Месье, — сказала она, — будьте якобинцем, республиканцем или кем вам угодно; я верю, что вы честный человек, и этого мне достаточно. Оставайтесь с моими внуками, сохраняйте мое полное доверие и обучайте их с присущим вам усердием».114

В суматохе она забрала своего последнего любовника (1789). Платону Зубову было двадцать пять, ей — шестьдесят один. Она писала своему возлюбленному Потемкину: «Я вернулась к жизни, как муха, которую холод одурманил».115 Ее новый «воспитанник» предложил трехстороннее нападение на Турцию: русская армия под командованием его двадцатичетырехлетнего брата Валериана должна была перейти через Кавказ в Персию и перекрыть всю сухопутную торговлю между Турцией и Востоком; другая армия под командованием Суворова должна была пройти через Балканы и осадить Константинополь; а новый Черноморский флот России, возглавляемый самой императрицей, должен был захватить контроль над Босфором. После долгих лет подготовки это эпическое предприятие было начато (1796); Дербент и Баку были взяты, и Екатерина с нетерпением ждала побед, которые завершат ее программу и увенчают ее карьеру.

Утром 17 ноября 1796 года она выглядела такой же веселой, как и всегда. После завтрака она удалилась в свою комнату. Прошло время, а она все не появлялась, и в дверь постучали ее служанки. Не получив ответа, они вошли. Императрицу нашли распростертой на полу, жертвой разрыва артерии в мозгу. Ей дважды пустили кровь, и на мгновение она пришла в сознание, но говорить не могла. В десять часов вечера она умерла.

Ее враги считали, что она не заслужила столь милосердной смерти. Они так и не простили ей противоречий между ее либеральными убеждениями и абсолютистским правлением, нетерпимости к оппозиции, неспособности провести предложенную ею реформу российского законодательства, капитуляции перед дворянством при распространении крепостного права. Семьи, обедневшие от высоких налогов или оплакивающие потерю сыновей в ее войнах, не благодарили ее за победы. Но народ в целом аплодировал ей за расширение России до более широких и безопасных границ. Она увеличила площадь России на 200 000 квадратных миль, открыла новые порты для российской торговли, увеличила население с девятнадцати до тридцати шести миллионов душ. Она была беспринципна в своей дипломатии — возможно, при поглощении Польши, чуть более беспринципна, чем большинство других правителей того времени.

Ее величайшее достижение — продолжение усилий Петра I по приобщению России к западной цивилизации. Если Петр рассматривал это главным образом с точки зрения технологии, то Екатерина — с точки зрения культуры; силой и мужеством своей личности она вывела грамотные слои населения России из средневековья в орбиту современной мысли в литературе, философии, науке и искусстве. Она опередила своих христианских соратников (за исключением нехристианского Фридриха II) в установлении религиозной терпимости. Один французский историк положительно сравнил ее с Великим Монархом:

Щедрость Екатерины, пышность ее царствования, великолепие ее двора, ее учреждения, ее памятники, ее войны были для России тем же, чем век Людовика XIV был для Европы; но, рассматриваемая в отдельности, Екатерина была больше, чем этот принц. Французы составили славу Людовика; Екатерина — славу русских. Она не имела, подобно ему, преимущества царствовать над отшлифованным народом; она не была с младенчества окружена великими и выдающимися личностями.116

По оценке одного английского историка, Екатерина была «единственной женщиной-правительницей, которая превзошла Елизавету в способностях и сравнялась с ней в непреходящем значении своей деятельности».117 «Она была, — говорит немецкий историк, — «политическим существом», не имеющим себе равных в современной истории, и в то же время основательной женщиной и великой леди».118 Мы можем применить к ней великодушный принцип, заложенный Гете: ее недостатки — это инфекция ее времени, но ее достоинства — ее собственные.

ГЛАВА XIX. Изнасилование Польши 1715–95

I. ПОЛЬСКАЯ ПАНОРАМА: 1715–64 ГГ

ГЕОГРАФИЯ, раса, религия и политика были естественными врагами Польши. Страна была такой же большой, как Франция, простираясь в 1715 году от Одера на западе почти до Смоленска и Киева на востоке; но у нее не было естественной границы — ни гор, ни широкой реки на обоих фронтах, чтобы защитить ее от вторжения; она была названа от pole — равнина. У нее был только один выход к морю — в Данциге, и Висла, которая находила там выход, не защищала от соседней Пруссии. Нация не имела этнического единства: польское большинство из 6 500 000 душ (1715) периодически враждовало с немецкими, еврейскими, литовскими и русскими меньшинствами; здесь тевтоны и славяне сталкивались в стихийной вражде. Не было религиозного единства: римско-католическое большинство управляло и угнетало «диссидентов», которые сами были разделены на протестантов, греческих православных и иудеев. Не было и политического единства, поскольку ревностная власть принадлежала Сейму, или Диету, состоявшему исключительно из дворян, каждый из которых обладал правом liberum veto, позволявшим аннулировать любое предложение всех остальных и по своему желанию прекратить работу любого заседания, любого избранного Диета. Король выбирался Съездом и подчинялся «конвенциям», которые он подписывал как условие своего избрания; он не мог проводить долгосрочную политику с гарантией передачи короны или получения стабильной поддержки. Дворяне требовали такой неограниченной власти над законодательством, потому что каждый из них хотел быть полностью свободным в управлении своими землями