Елизавета I - Маргарет Джордж

– Я не могу выразить, как велика моя печаль. – Я проводила его до дверей.

– Таким сыном можно было только гордиться, – сказал он, застегивая плащ. – Никогда не забывайте этого.

– Это огромное утешение, – отозвалась я.

Дверь открылась и закрылась, он ушел.

Но как же мой муж? Неужели никто не скажет о нем доброго слова, не напишет баллад, не выразит мне сочувствия? Кристофер в глазах государства был никто и ничто. Он жил в безвестности, в безвестности и умрет. И я, его жена, буду оплакивать его в одиночку.

Суд над ним должен был состояться в Тауэре, а не в Вестминстерском зале. Вместе с ним перед судом предстанут сэр Джон Дэвис, сэр Чарльз Дэнверс, Гелли Мейрик и Генри Кафф. Я знала, что мое прошение отклонят, но должна была попытаться увидеть Кристофера. Власти не раскрывали адрес портняжной лавки, но мне не нужны были их сведения. Я знала, где находится Ладгейт; знала, где произошла стычка и где без сознания упал Кристофер. Надо лишь поехать туда, а дальше первая же услужливая кумушка подскажет, куда идти. Так оно и вышло.

Лавка оказалась крохотная и невзрачная, немногим больше простой каморки. Сквозь открытую дверь виднелись рулоны сукна и льняной ткани и деревянный раскройный стол. Но дюжий гвардеец, увидев, что я остановилась перед дверью, тут же подскочил ко мне с криком:

– Проваливай! Нечего тут околачиваться!

– Тут лежит мой муж, – сказала я. – Я хочу с ним поговорить.

– Предатель Блаунт?

– Суда еще не было, а до суда называть его предателем не может никто!

– Он так же виновен, как и Иуда, и его ждет ровно та же участь, – сказал гвардеец. – А теперь уходите. Ему не дозволено принимать посетителей. Под этим условием ему разрешили остаться выздоравливать здесь, вместо того чтобы заключить в Тауэр.

– Так, значит, он выздоравливает? – спросила я.

– Да уж очухался, ничего с ним не сделалось, – буркнул гвардеец. – На виселицу потопает на своих двоих.

– Пожалуйста! – взмолилась я. – Ради Христа!

– Если я вас впущу, то сам пойду под суд. Уходите.

Все было напрасно.

Я побрела домой. Миновав ворота Ладгейт, где ранили Кристофера, я подумала, что лучше бы уж никуда не ходила. Знать, что я ничем не могу помочь ни ему, ни даже самой себе, было мучительно. Я решила, что подкараулю, когда его повезут на суд, и попробую хотя бы пробиться к нему на улице.

Предположив, что точную дату суда будут держать в тайне, я на следующий день с утра пораньше вернулась к лавке, устроилась на другой стороне улицы и стала ждать. В тот день ничего так и не произошло. На следующий тоже. И на следующий. А затем, 5 марта, почти через два месяца после восстания, рано утром (я, впрочем, пришла еще раньше), к дому прибыл отряд вооруженных гвардейцев. Вскоре из лавки вынесли паланкин с лежащим в нем человеком. Это наверняка был Кристофер, больше некому. Гвардейцы неторопливо примерялись к ноше, пристраивая ручки поудобнее. Сейчас или никогда! Я выскочила из-за угла и ухватилась за край носилок, прежде чем кто-то из гвардейцев успел среагировать. Я заглянула внутрь и увидела исхудавшее перевязанное лицо Кристофера. Тело его до самой шеи было укутано одеялом.

Он с трудом фокусировал взгляд и, очевидно, не узнал меня. Паланкин дернулся, Кристофер вздрогнул, а потом понял, что происходит.

– Летиция! – пробормотал он.

– Чертова ведьма!

Гвардеец грубо схватил меня за плечо и оттолкнул. Рывок был такой силы, что я упала на колени, а когда вновь поднялась на ноги, паланкин был уже довольно далеко. Я бросилась за ним, но гвардейцы оцепили его кольцом, а значит, подобраться к нему мне все равно не удалось бы. Я поспешила за ними мимо собора Святого Павла, по Кэннон-стрит и Истчип-стрит, пока наконец не показался Тауэр. Мрачные серые стены, от которых даже в самую летнюю жару веяло ледяным холодом, маячили впереди. Я остановилась: дальше мне ходу не было. Медленно, точно похоронная процессия, гвардейцы, несшие паланкин, прошли по мосту через ров и скрылись.

Я стояла, пытаясь отдышаться. Слева от меня высился Тауэрский холм, на котором ждал своего часа эшафот. Я не вернусь. Я не стану стоять в толпе, пришедшей поглазеть на казнь.

Я бросила прощальный взгляд на стены, окружавшие моего мертвого сына, а теперь сомкнувшиеся вокруг моего еще живого мужа.

День все никак не заканчивался. Я знала, что приговор предрешен, а это судилище лишь спектакль, и тем не менее я против воли представляла, как Кристофер пытается отвечать на обвинения. Они допрашивали его прямо в паланкине? Или перенесли в кресло? Только бы это было кресло со спинкой, а не табуретка! Заставить его стоять все это время они точно не могли.

Когда официальный гонец Тайного совета принес мне конверт с приговором, уже совсем стемнело. Он воровато оглядывался по сторонам и сделал попытку улизнуть, едва конверт коснулся моих пальцев. Но я остановила его. Он мог по меньшей мере сказать, каков был вердикт.

– Сэра Кристофера признали виновным, – произнес он.

– И?

– Приговорили к смертной казни, миледи.

– Когда?

– Через две недели.

Ему дали больше времени, чем Роберту. Наверное, хотели, чтобы он окончательно поправился.

– А все остальные?

– Сэру Чарльзу Дэнверсу вынесли точно такой же приговор. Он будет казнен в один день с сэром Блаунтом, восемнадцатого марта. Гелли Мейрика и Генри Каффа отправят на эшафот на следующей неделе, тринадцатого.

– А еще один, сэр Джон Дэвис?

– Чего не знаю, того не знаю, миледи.

Вид у него стал еще более вороватый, и я подумала: «Боже, неужели его оправдали? Почему? Почему?»

– Сэр Кристофер не поручал вам ничего мне передать?

– Я не разговаривал с узником, – покачал головой гонец. – Меня без промедления отправили к вам с этим письмом.

– Благодарю вас.

Наверное, нужно было дать ему какую-то мелочь. Вознаградить гонца за дурную новость. Но это же была не его вина.

– Вот, возьмите. – Я сунула ему несколько медяков и отпустила.

В комнату прокралась Фрэнсис. Она все еще не оправилась от тяжелых родов и с трудом ходила. Почему я когда-то питала к ней такую неприязнь? Она оказалась самой преданной из моих дочерей. Она опустилась в кресло и молча ждала, не сводя своих больших темных глаз с рокового конверта.

Мои пальцы слегка дрожали, но я разорвала его и стала читать. Фрэнсис услужливо придвинула поближе свечу, чтобы мне проще было разобрать ужасные слова.

– «Мы, верные слуги и советники Ее Величества королевы Елизаветы, сим записываем и удостоверяем протокол суда