Нет мне ответа...Эпистолярный дневник 1952-2001 - Виктор Астафьев

Пущай уж поколотят в барабаны остарелые призраки войны, так охотно принимающие красивую ложь, к которой привыкли, пускай уйдут в мир иной с убеждением, что они не потерпели поражения в войне, одержали Победу. А в том, что мы, но не Германия, потерпели поражение, оставив для себя красивые слова, а страна и народ разрушены в войне. — никого уже и убеждать не нужно.

Что касается любимой Вами партии, то исправления сделаю, но минимальные, ибо убеждён, что преступней коммунистической партии не бывало на земле, хотя все они строились и строятся по схеме элементарной банды — пахан, окружение его, «шестерки», палачи, угодники-доносители. Самое страшное то, что у нашей родимой «совести и чести эпохи», украсившей себя в истории чудовищными преступлениями, главные деяния впереди. Она придёт к власти, расправится с народом, посмевшим её ослушаться, и кончит тем, что хлопнет дверью перед окончательной гибелью, то есть поднимет, спровоцирует атомную войну, ибо нет такого похабства, такого мерзкого дела, которым бы она побрезговала, чтоб соблюсти свой норов.

На этом завершусь, чтобы не делать Вам больно, ибо, как говорил мой старинный друг и наставник ещё в пору моей прыткой молодости литературной: «Зачем Вы, Виктор Петрович, хотите уверить меня в том, что я напрасно прожил жизнь? Это же жестоко!..»

Да, в окружении моём, ранее фронтовом, чаше в литературном, бывали друзья, убеждённые коммунисты и притом порядочные люди, как, например, Александр Николаевич Макаров. Но он и без партии был бы таким, ибо мать его таким родила, а бабушка и выгнанная из Москвы в Калязин как чуждый пролетариату элемент женщина — старая дева из гимназии воспитали его таким, а «элемент» ещё и французскому языку обучила. И князь Раевский, выведший сыновей на батарею, в коммунистах не состоял, и Кутузов, и Багратион — тоже, но воевали подходяще и были в мире честными людьми.

Всё от Бога, а не от партии зависит, а что ненавидят коммунистов и фашистов во всём мире — не надо и доказывать, стоит внимательно смотреть в почтовый ящик и читать газеты в середине повнимательней.

Я-то был и останусь антикоммунистом, что бы мне ни говорили и что б вокруг меня ни происходило. Игарка — хорошее пособие с детства, да и оголтелые современные издания во главе с «Правдой» тоже хорошо помогают формированию антикоммунизма. Никто так яростно и умело не боролся с коммунизмом, как сами коммунисты! И помогай им Бог в этом!

Всего Вам доброго! Будьте по возможности здоровы! Кланяюсь.

В. Астафьев

10 июня 1994 г.

Овсянка

(Ю.М.Нагибину)

Дорогой Юра!

Да, брат, отмучился, отсуетился: юбилей — это не для контуженых людей, юбилей — дело серьёзное, если его затевают к тому же как народное торжество.

Да, из Пахры я звал двоих мне симпатичных человеков. Сашу Михайлова и тебя, но мои поручители и помощники именно с этими кандидатами в гости устроили путаницу, и, думаю, представитель нашего края сделал это не без «личных симпатий». Пригласил бы я пахринца Бондарева, его бы и в самолёт внесли. Но я знаю: и Саша, и ты были сердцем со мною, а телом мы уже старинные (как быстро подскочило-то!) и к передвижению уже малоспособны, да если бы судьбе было угодно вам попасть в Сибирь, то Родину свою, беспредельно и больно мной любимую, хотелось бы показать не в многолюдной суете.

Несколько раз за последние годы я принимался за письмо к тебе и всякий раз откладывал его, не закончив. Проступало в письме начётничество, а мы устали от него ещё при большевизме, и плодить блудословие в наши годы уже не к лицу. Первый раз начинал я писать тебе, когда прочёл твой рассказ в «Книжном обозрении», что-то об антисемитизме, об хороших евреях и плохих русских. Евреи любят говорить и повторять: «Если взять в процентном отношении.. », так вот, если взять в процентном отношении, у евреев в пять, а может, и в десять раз орденов в войну получено больше по сравнению с русскими, но это не значит, что они храбрее нас, их погубили и погибло в огне и говне войны пять миллионов. Нас, с учётом послевоенного мора, раз в пять или десять больше, но вот миром оплакиваются те пять миллионов, и та нация признаётся страдавшей и страдающей. А у нас что же, у нас вся Россия — погост, вся нация растоптана, так что же, если одного человека погубят — это убийство, а сотни миллионов — это уже статистика. И я вижу и ощущаю, что мы, русские, становимся всё более и более статистами истории. Что же касается качеств наших, то, опять же в процентном отношении, среди русских и евреев порядочного и дряни будет поровну, и заискивать ни перед кем, тем более перед евреями, нельзя. Они как нынешние дворняги: чем их больше гладишь и кормишь, да заискиваешь перед ними, тем больше желания испытывают укусить тебя. Об этом вот и писал я тебе в письме, и слава богу, что не отослал его. Довелось мне побывать намедни в Израиле и встречаться с толпой еврейских писателей, при случае встретишься с Борщаговским, пусть он тебе расскажет об этом событии, тем более что рассказчик он и говорун по-прежнему неуёмный...

Второй раз я начинал тебе писать, прочитав в «Литературных новостях» (мне её иногда присылали, теперь перестали) какую-то совершенно яростную статью. И писал я о том, что нам, контуженым и нездоровым мужикам, иногда полезно сосчитать до десяти, а может, и до ста, прежде чем браться написать, но подумал, что на эту тему лучше толковать лично, однако в Москве я бываю редко, пробовал тебе звонить, увы, Бог не сулил нам встречи и беседы.

Но иногда я вижу тебя на экране, читаю по-прежнему всё, что значится под твоей фамилией, привязанность моя к тебе, как к писателю, не претерпела никаких изменений, память моя благодарно хранит всё, что связано с тобой. А о том, что ты помог мне впервые опубликоваться в столичном издании, я снова написал во вступительной статье в собрании сочинений, затеянном в Новосибирске и, кажется, тихо похороненном там же. Но если выйдет что-либо, я тебе непременно пришлю том со статьёй, а если хочешь, и раньше пришлю — выходил у меня двухтомник военной прозы в Иркутске, и там эта статья стоит как послесловие.

Сейчас я в родной деревне. И радуюсь себе, и не верю, что в кои-то веки я отдыхаю. Домашняя работа мне не в тягость. Я варю себе еду, но если перепадает время, можно не варить, так и не варю. Пол мне моет иногда сестра, иногда женщины из библиотеки, стирает Марья Семёновна, хотя она и больна очень, да куда денешься-то?

Зиму-зимскую я проторчал за столом, работал вторую книгу «Проклятых и убитых», залез в окопы, в кровь, в грязь, да ещё и на плацдарм, и еле живой вылез на свет. Я написал страшную, убийственную войну, художеств там, наверное, мало, но того, во что можно и нужно ткнуть носом желающих, предостаточно. Написал произведение, какого в нашей литературе ещё не было, а вот в американской подобное есть, и они в главном перекликаются — это роман Трамбо «Джонни получил винтовку», который я с трудом когда-то пробил в «Сибирские огни», а затем он выходил в «Худ. лите», но книжка маленькая, невзрачная, и затерялась в ширпотребе соцреализма, утонула в «Вечных зовах», толстой и, между прочим, много читаемой и много печатаемой книги. Невосполнимые потери понёс наш читатель, вред от соцреализма неискупим и непростителен. Много времени потребуется, чтобы выправить деформированное сознание нашего общества, воспитать его нормальный вкус, вернуть к книгам нашей замечательной русской классики. Подвижки есть, но порча, напущенная на народ, так пагубна, что учить его и переучивать надо долго, может, через три-четыре поколения наша литература вернёт классике достойного читателя.