Антология Сатиры и Юмора России XX века. Том 46. Александр Иванов - Александр Александрович Иванов

его впервые. Это было в Доме кино на премьере его нового фильма. Режиссер П. был неказист: невысокий, щуплый, лысоватый и не такой уж молодой. Но разве это имело значение? Лора была единственной невинной девушкой в Москве и навеки отдалась своему чувству, которое в последний раз недурно описал Иван Сергеевич Тургенев. Она любила безумно, самозабвенно, без памяти. Готова была пожертвовать ради него всем (правда, у нее ничего и не было). Думала о нем день и ночь, и времени уже ни на что не оставалось. Бросила работу и жила на иждивении своего тихого, безответственного брата и кошки Степана. Она дежурила ночами у его окон, остолбенело наблюдая, как непрерывным потоком к нему входили и выходили женщины. Потом он, смеясь, говорил: «Их нравы!»

Режиссер П. до поры до времени ничего не знал. Но потом Лора написала ему, он расслабился, и они встретились. Случилось то, что неизбежно должно было случиться. После этого она месяц пролежала без чувств.

Лора любила; ее неземная страсть не поддается описанию. Она молилась на него, круглые сутки думала о его машине иностранной марки, о квартире в Измайлово, которую он после развода с женой оставил за собой. Если он пускал ее к себе, могла часами сквозь слезы смотреть, как он мыл на кухне горы грязной посуды, варил кофе, бегал за картошкой и хлебом. Ей хотелось чего-то возвышенного, а он был занят своими бесконечными пустяковыми делами — работал со сценаристами, репетировал с актерами, выезжал на натуру, пропадал за границей, снимал, монтировал, красовался на премьерах, получал призы, огребал неимоверные деньги.

В результате у режиссера П. все начало валиться из рук, что-то мучило и тяготило его. Он перестал работать, страдал от бессонницы, плакал по ночам, говорил сам с собой, избегал Лору.

А Лора сгорала в пламени сверхъестественной, небывалой любви. Любовь испепеляла Лору. Порой она чувствовала, что теряет рассудок. Сюжет грозил зайти в тупик. Что-то было не так.

А между тем все было проще пареной репы: Лора Д. хотела выйти замуж за режиссера П., а режиссер П. совершенно не собирался на ней жениться.

3аколдованный круг (Юрий РЯШЕНЦЕВ)

Площадь круга… Площадь круга… Два пи эр.

— Где вы служите, подруга?

— В АПН.

___

Сговорит моя подруга, чуть дыша:

— Где учился ты, голуба, — в ЦПШ.

Чашу знаний осушил ты не до дна.

Два пи эр — не площадь круга, а длина,

И не круга, а окружности притом;

Учат в классе это, кажется, в шестом.

Ну поэты! Удивительный народ!

И наука их, как видно, не берет.

Их в банальности никак не упрекнешь,

Никаким ключом их тайн не отомкнешь.

Все б резвиться им, голубчикам, дерзать.

Образованность все хочут показать…

Ужин в колхозе (Давид САМОЙЛОВ)

— Встречай, хозяйка! — крикнул Цыганов.

Поздравствовались. Сели.

В мгновенье ока — юный огурец

Из миски глянул, словно лягушонок.

А помидор, покинувший бочонок.

Немедля выпить требовал, подлец.

— Хозяйка, выпей! — крикнул Цыганов.

Он туговат был на ухо.

___

— Никак Самойлов! — крикнул Цыганов

(Он был глухой). — Ты вовремя, ей-богу!

Хозяйка постаралась, стол готов.

Давай закусим, выпьем понемногу…

А стол ломился! Милосердный бог!

Как говорится: все отдай — и мало!

Цвели томаты, розовело сало.

Моченая антоновка, чеснок.

Баранья ножка, с яблоками утка,

Цыплята табака (мне стало жутко),

В сметане караси, белужий бок.

Молочный поросенок, лук зеленый.

Квашеная капуста! Груздь соленый

Подмигивал как будто! Ветчина

Была ошеломляюще нежна!

Кровавый ростбиф, колбаса салями.

Телятина, и рябчик с трюфелями,

И куропатка! Думаете, вру?

Лежали перепелки как живые,

Копченый сиг, стерлядки паровые,

Внесли в бочонке красную икру!

Лежал осетр! А дальше — что я вижу! —

Гигант омар (намедни из Парижа!)

На блюдо свежих устриц вперил глаз…

А вальдшнепы, румяные как бабы!

Особый запах источали крабы.

Благоухал в шампанском ананас!..

«Ну, наконец-то! — думал я. — Чичас!

Закусим, выпьем, эх, святое дело!»

(В графинчике проклятая белела!)

Лафитник выпить требовал тотчас!

Я сел к столу… Смотрела Цыганова,

Как подцепил я вилкой огурец,

И вот когда, казалось, все готово.

Тут Иванов (что ждать от Иванова?!)

Пародией огрел меня, подлец!..

Восемнадцатое мгновение весны (Юлиан СЕМЕНОВ)

Борман смотрел на Штирлица тяжело, с нескрываемой неприязнью. Наконец спросил:

— На кого вы работаете, штандартенфюрер?

— Неважно, — ответил Штирлиц. — Пока неважно. Но я хочу дать вам добрый совет на будущее, рейхслейтер.

Борман медленно выпил рюмку шнапса, занюхал рукавом мундира, закурил предложенный Штирлицем «Беломор».

— Слушаю.

— Бросьте нацистскую шайку! — сурово произнес Штирлиц. — Плюньте на этого шизофреника, готового утопить германский народ в собственной крови. Явитесь с повинной. Или к нам, или к союзникам… Ну, отсидите…

Борман поежился.

— А не вздернут?

Штирлиц вздохнул.

— Могут. Но зато вы умрете с чувством раскаяния, как человек, осознавший свои ошибки.

— Вы так всесильны… — помолчав, обронил Борман.

— Я расстроил переговоры Вольфа с Даллесом, — жестко сказал Штирлиц. — Я натравил Мюллера на Шелленберга, а самого Мюллера отдал Кальтенбруннеру. Я…

— Вы что же, — тихо спросил Борман, — второй человек в рейхе после фюрера?

Штирлиц скромно потупился.

— Почему же второй…

За окном грохотали разрывы. Берлин обстреливали. Борман понял, что это — конец. Он встал и молча вышел из кабинета. Больше его никто никогда не видел.

Высокий звон (Валентин СИДОРОВ)

Косматый облак надо мной кочует,

И ввысь уходят светлые стволы.

___

В худой котомк

поклав ржаное хлебо,

Я ухожу туда,

где птичья звон.

И вижу над собою

 синий небо.

Косматый облак

и высокий крон.

Я дома здесь.

Я здесь пришел не в гости.

Снимаю кепк,

 одетый набекрень.

Веселый птичк,

помахивая хвостик,

Высвистывает мой стихотворень.

Зеленый травк ложится под ногами,

И сам к бумаге тянется рука.

И я шепчу

дрожащие губами:

«Велик могучим русский языка!»

Орех (Вадим СИКОРСКИЙ)

Мне больше прочих интересен — я.

Не надо иронических усмешек.