Путь диких гусей - Вячеслав Софронов

Хан чуть наклонился к нему и прокричал в желтое, обтянутое полупрозрачной пергаментной кожей ухо:

— Где ваши женщины? Дети?

Старик что-то забормотал, шамкая впалым ртом, и махнул рукой в сторону леса.

Ушли в лес? — переспросил Кучум.

Старик замотал отрицательно головой и поднял руки к небу. Хан поднял глаза кверху словно надеялся там найти ответ, и переспросил:

— Ты можешь показать, где они?

— Могу, могу, — неожиданно внятно проговорил тот, — хорошему человеку можно показать…

— Так скажи, куда они ушли? — Кучум начал терять терпение.

— Хорошему скажу, а тебе нет, — покачал головой старик, — ты шибко плохой человек… Зверь. Совсем зверь. Тьфу! — И комок желтой слюны шлепнулся на сапог хана.

— Ах ты, паршивый пес, — взорвался хан. И со всего размаха пнул старика в беззубый рот.

Голова того дернулась, и он упал на спину, даже не вскрикнув, Кучум резко повернулся и пошел из селения, как вдруг навстречу ему из темного чрева соседней землянки выскочил громадный рыжий пес и бросился на него. Хан не успел увернуться, как челюсти собаки сомкнулись на горле. Он упал, и оба покатились по земле. Кучум шарил рукой по поясу, нащупывая кинжал. Наконец, выхватил его и всадил в собачий плоский живот. Пес жалобно взвыл и отскочил в сторону. Тут его и добили прибежавшие на шум нукеры.

Хан, пошатываясь, поднялся, держась рукой за горло, и обвел собравшихся мутным взором.

— Сжечь все! — выдавил хрипло и забрался в седло. За воротами к нему подскакал юзбаша, сообщивший, что нашли женщин и стариков из селения. Его круглое лицо выражало крайнюю степень удивления, и почему-то он заговорил шепотом:

— Они залезли в яму и разводят там огонь…

— Где? — одними губами спросил хан.

Юзбаша поскакал в сторону березовой рощи, находящейся на краю поля. Кучум последовал за ним, все еще поводя пальцами по горлу со следами собачьих зубов.

При подъезде к роще послышалось глухое пение, идущее будто из-под земли. Меж деревьев всадники въехали на небольшой холм, на самом верху которого виднелась свежевырытая земля. Спешившись, поднялись наверх и остановились у края довольно глубокой ямы откуда вились слабые клубы дыма и доносилось пение многих человек.

Кучум заглянул внутрь, и ему представилось необычное зрелище. На дне ямы расположились женщины с покрытыми темными платками головами, прижимающие к себе детей. Вокруг них сидели древние старухи с небольшими грубо обработанными деревянными фигурками в руках. Они сидели, привалясь спиной к земле, а женщины раздували костерок в центре их кружка. По свободному пространству, непрерывно приседая и кружась, передвигался старик с большим бубном в руках. Он выкрикивал какие-то заклинания и, казалось, не обращал ни малейшего внимания на происходящее вокруг.

Тень от Кучума, заслонившего солнце, упала на сидящих. Они тут же, подняв головы, еще громче запричитали и принялись махать платками на пламя, заставляя его разгореться.

Кучум с недоумением поглядел на юзбашу, но тот лишь пожал плечами, ничего не ответив. Оба продолжали наблюдать за сидящими в яме людьми.

Как только пламя взвилось, охватив весь хворост, старухи повскакали с мест и выхватили из-под себя вязанки сухих веток. Шаман чаще закружился, продолжая зловещий танец, и вязанки полетели в костер, частично закрыв женщин с детьми. Громко закричали дети, но матери зажали им ладонями рты, и слышалось лишь глухое мычание несчастных.

Кучуму стало не по себе, и он сбежал с холма. Его примеру последовал и юзбаша.

Неожиданно пение оборвалось, несколько раз брякнул бубен, и дым гуще повалил вверх, уходя черными клубами в синеву небес. За ним вырвались желтые языки пламени, и вслед за тем дикий крик вырвался из ямы, тут же оборвавшись.

Хану в нос ударил смрадный запах паленой кожи. Не сдержав тошноты, он прислонился к дереву, сотрясаемый извержениями и спазмами желудка, а потом и вовсе уперся лбом в прохладную березовую кору. Когда спазмы прекратились и он поднял глаза, то увидел, что с юзбашой происходит то же самое. И тут его взгляд уперся в огромное изваяние безобразной женщины на вершине холма.

ПЕЧАЛЬНЫЙ КРИК КУКУШКИ

Только на другой день к полудню старый Назис добрался в свое селение, сломленный не столько потерей лодки, сколько унижением, доставленным воинами. А ведь одному из них он спас жизнь!

— За что же они меня так? За что? — повторял он через каждый шаг, со злостью срывая с головы старую шапчонку и ударяя себя во впалую грудь.

— Были бы живы мои сыновья, они б им показали! А уж что они бы "показали" воинам хана Едигира, вслух сказать Назис не решался. Но верил, что в обиду его бы не дали…

Уже на подходе к селению встретил он Сеида, гнавшего своих овец обратно с выпаса. Глаза у пастуха беспокойно бегали, и весь он был какой-то встревоженный, изрядно испуганный чем-то.

Увидев Назиса, чуть приостановился, проговорив:

— Эко дело… Живой никак? А старуха твоя к реке всю ночь бегала, глотку драла. Думала, что прибрал тебя водяной наш. А ты вон живой…

— Только что и живой, — без всякой радости согласился Назис. — Чего, здорово моя-то убивалась? — Ему интересно было услышать, что вечно недовольная его баба вдруг проявила заботу о пропавшем муже.

— Не скажу, что так здорово, как молодые девки по убитым своим парням ревут, но все-таки… Подходяще…

— Лодку у меня отобрали, — без всякого перехода сообщил рыбак.

— Ха, лодку, — хмыкнул Сеид, — я вон четырех овечек не досчитался. Как корова языком слизала.

— Хороша, видать, корова, — подначил его Назис.

— А то не хороша! Наскочили несколько конных и, не спрося, схватили в седла и будь таки. Парнишка мой прибег с поля, орет: "Батяня, конные налетели!", а у самого щека в крови. Хлестанули плетью. Вот. И он жалостливо всхлипнул.

Назису стало как-то легче, что не он один пострадал, лишившись лодки, но и у соседа тоже горе. И даже поболе его.

Медленно ковыляя за успевавшими хватать остатки жухлой травы, торопливо перебирающими коротенькими ножками овцами, он поведал свою историю. Рассказал и про осетра, и про молодого, чуть не утонувшего парня, и про других пловцов, и как за ними гнались по берегу степняки.

Сеид слушал, поддакивал и все крутил головой, ожидая, что конные вернутся за остальными его овечками.

И точно. Уже у ворот селения позади послышался конский топот, и в клубах пыли выскочили пятеро наездников, отчаянно наяривавших коней плетками. Но к удивлению мужиков, не замедляя рыси и даже не взглянув на них, проскочили в ворота и скрылись за поворотом.

— Может, гонится за ними кто? — испуганно спросил посеревший лицом Сеид и еще быстрее закрутил головой и погнал своих овечек с предельной скоростью, на которую они были способны.

Не заходя в свою землянку, Назис отправился на майдан, куда проследовали всадники. Там уже собрались мужчины-поселяне, дети и несколько наиболее любопытных женщин, державшихся чуть в стороне.

Назис увидел старшего внучонка и отправил того предупредить старуху, что жив-здоров и скоро заявится домой. Сам же пошел в центр небольшой толпы, степенно здороваясь с мужчинами.

Тем временем один из приехавших поднялся на обрубок бревна, лежащего тут с незапамятных времен, и внимательно осмотрел собравшихся. Был он, этот прибывший, в годах, с рыжей выщипанной бородкой, тощ телом, видно, от какой-то давней хвори, с низким покатым лбом и дряблой кожей на впалых щеках. Назис видел его среди нукеров Карим-бека и уже примерно догадался, о чем поведет речь.

— Мужчины, — обратился рыжебородый к поселянам, — беда к нам пришла… — чуть помолчал, видно, не мастак был речи держать, а потом продолжил сиплым простуженным голосом:- Степняки нагрянули большим числом и схватили нашего хана… — При этих словах по толпе прокатился шум, все заговорили, заперешептывались, оценивая услышанное. — Теперь идут они на Кашлык, и прислал меня ваш хозяин и защитник, Карим-бек. Он сказал: "Пусть все мужчины берут оружие и спешат в мой городок, где их ждет еда и буза. Храбрые смогут отличиться в бою и получить награду", — вот что сказал наш повелитель.

Он замолчал, ожидая ответа поселян.

— Значит его, бека, мы защищать побежим, а наших жен и детишек пусть враги берут голыми руками, — негромко проговорил охотник Азат.

— А скотину куда девать, — подал голос подоспевший Сеид, — у меня уже половину овец увели… Так и остальных отдать? Так что ли?

Рыжебородый отер губы левым запястьем и чуть усмехнулся.

— Степняки вас и баб ваших, как тех овец, перережут и не пикнете. Еще сами к беку прибежите защиты просить. Глядите… — с расстановкой и потаенной угрозой проговорил он и запрыгнул на коня.

Конники ускакали, оставив народ на майдане озадаченным и придавленным неожиданным известием.