Экскурсия - Наталья Жукова

Но шкура пока висела невостребованной, мороженое было холодным, а погода жаркой.

Вдруг из-за киоска показался Барин Обатута собственной персоной.

— Господа, я уезжаю и пришел проститься, — заявил он. — Очень удачно идет попутный слон. Вот моя визитная карточка, будете у нас в Хараде — милости прошу.

Я вскочил, потряс черную руку и тоже дал ему свою карточку. Келеборн сидел с обычным отсутствующим видом и только сказал: «Прощайте». Барин преподнес мне костяной брелок для ключей, а я обещал выслать ему семена лучших подсолнухов лузгальных сортов. (И выслал сразу по приезде).

Чуть позже мимо прошагал мумак, за ним тарахтела повозка, а из нее махала черная профессорская рука.

— До чего привыкаешь к спутникам, — сказал я. — Того гляди, в Тирит и с «внучатами» жаль будет расставаться.

Келеборн не успел ответить, как прибежал «дунаданец».

— На посадочку, третий причал! Пожалуйста, не задерживайте, скоро отплытие! Река обмелела, и пароход пришлось заменить, к сожалению. Разница в цене будет компенсирована в виде бесплатного питания!

— Вот это сервис! — сказал я, швырнул в урну последнюю бумажку, подхватил эльфа и двинулся на третий причал.

Корабль оказался не так чтоб очень. На нем везде слишком близко была вода. И двухместные каюты. Келеборн, конечно, очень приятный спутник, но ведь и ему надо от меня отдыхать. И так я его заездил. Ну ладно, не меняться же с этими деятелями… А свободной каюты, конечно, не осталось. Даже экскурсовод подселился к одному из айзенгардцев. Суденышко носило вычурное и пышное не по конструкции название: «Пенный цветок».

Келеборн, к моему удивлению, отнесся к этой посудине с нежностью, если не с любовью. Он гладил медные детали, отчего они заблестели, как золотые, приложился щекой к парусу — более декоративному, чем дельному, поскольку это судно ходило на моторе. Только в реке их использовать запрещалось, и тогда в дело пускали паруса. Я вопросительно поглядывал на эльфа, но тот занимался исключительно «Цветком». Угонит вот в Валинор, подумал я. Эх! С досады я пошел и завалился спать до обеда.

Пока я спал, посудина отчалила, спустилась вниз по реке и вышла в море. Келеборн извлек меня, как сурка из норы, проветрил, как шубу, на палубе и отвел кормить. Он за эти часы скинул несколько веков. Что-то ему очень нравилось, даже глаза светились не тем жутким блеском, а как уютная настольная лампа. Радостный музыкальный фон забил напрочь все звуки. На все вопросы он только мурлыкал:

…Пройдется песня по небу среди пустых высотИ в небе сразу что-нибудь, глядишь, да и взойдет!И как же будет здорово, когда сквозь толщу туч,Как знак рассвета скорого, пробьется слабый луч!

Ну что за ночь, ну что за синь, ну что за мир такой!И ты, товарищ, рот разинь, и ты, товарищ, пой![14]

На закате мы стояли на самом высоком месте палубы и созерцали море, небо и далекий берег. Вдруг посреди красного солнечного диска показалась какая-то точка. Она двигалась к нам с запада, росла — и оказалась стаей чаек, которые тут же стали виться вокруг корабля, вопить и требовать пищи. У меня в кармане завалялся бутерброд с сыром. Я отломил кусочек и подбросил в воздух.

Здоровенная чайка метнулась, промазала — и на полном ходу врезалась мне в грудь. Я полетел вверх ногами куда-то на нижнюю палубу, а проклятая тварь с перепугу обдала меня полупереваренной рыбой и хрен знает чем еще… Такого хохота, какой поднялся на палубе, я не слыхал и в лучших цирках Средиземья. Келеборн кинулся мне на выручку, помог встать, зачерпнул забортной воды ведром, которое отнял у скисшего от смеха матроса, и как следует меня окатил. Потом последовали еще и еще ведра, но запах оставался непередаваемым, веселье продолжалось, а самое обидное было то, что и эльф смеялся. В конце концов я выкинул рубашку за борт, и стало легче дышать. Келеборн попросил у меня прощения.

— Я не над вами смеялся, Рэнди. Просто как-то я прочел в людских книгах, что история совершается как трагедия, а повторяется как фарс…

Я не понял, надулся и пошел вытираться и спать. Келеборн заночевал где-то на палубе, и удивляться этому не приходилось: в тесном помещении чайка вспоминалась еще сутки.

За полдень пятого дня плавания мы поднялись по Андуину к Ньюминасу — спальному району Минас Тирит. Он расположился с южного склона Белых Гор, и основная часть населения столицы обитала именно здесь, оставив древнюю крепость под сити и королевскую резиденцию. Связаны части города были скоростным метро, шоссе и канатной дорогой через вершину. За спиной у нас остался Пеларгир, Лебеннин, Южный Итилиэн. Все это оказались очень милые места. На мое счастье, никаких из ряда вон выходящих событий больше не случалось. Погода стояла великолепная, тропическая растительность зеленела и благоухала. Ко мне вернулись остатки душевного равновесия, я отъелся и, по мнению айзенгардцев, окончательно обнаглел. Экскурсовод не мог уже без отвращения видеть меня и Келеборна, особенно после нескольких вполне безобидных шуток с моей стороны. Но он, честь ему и хвала, все время помнил, что находится при исполнении. Не знаю, какова должна быть зарплата, чтобы я ради нее проявил такую выдержку.

Итак, мы приближались к столице, а вместе с этим и к концу нашего путешествия. Я несколько раз закидывал удочку насчет дальнейших действий эльфа, но тот неопределенно пожимал плечами и переводил разговор.

Навсегда расставаясь с морем,Наблюдаю почти бесстрастно,Словно даже уже и этоНе могло бы меня развлечь, Как невидимые пределыРазграничивают пространство,И ничто этих черт запретныхНе осмелится пересечь.

Лишь корабль моих упованийПокидает сии границы,Тяжело поднимает крыльяИ, волнуясь, идет во мглу…Я слежу за его движеньем,Но пустуют мои таблицы:Ни о прошлом, ни о грядущемНичего сказать не могу…[15]

Я мысленно готовился к посиделкам с Трофи и Оле — то-то разговоров будет! Ведь отпуск у меня еще неделю, а если понадобится, то возьму отгул — мало я, что ли, проковырялся в картофелехранилище?

И вот уже «Пенный цветок» заглушил машину и зашуршал бортом по краю причала. С юга налетела стая проклятых тварей — то есть белых чаек, чтоб им пусто было. Они так и вились над кораблем, а Келеборн перекрикивался с ними, будто разговаривая. Я старался не выходить на открытые сверху участки. Потом чайки смылись, и все двинулись по сходням на берег. Сразу стало заметно, что общество милосердия даром времени не теряло и добилось больших льгот: среди прочих лотошников, к счастью, не столь многочисленных, как на Нурнене, стоял крепкий румяный орк и продавал трилогию «Властелин Колец» в переводе на оркский неких Кистяковского и Муравьева (должно быть, людей). Произведение именовалось «Зайн Назг». На обложке красовался портрет молодого Саурона нуменорского периода жизни и деятельности.