Счастливая звезда (Альтаир) - Владимир Немцов

И все-таки Женя чувствовал, что между ним и Надей встала пусть тоненькая, почти невесомая, но ясно ощутимая перегородка. Он знал, что такие случаи бывают, хоть и никогда не сталкивался с ними. Опыт юноши, которому лишь немногим больше двадцати, вряд ли может служить основанием для каких-либо выводов. Да и жизненные наблюдения его весьма случайны, поверхностны, неубедительны. В разных не очень удачных пьесах или фильмах Журавлихин встречался с абсолютно положительным героем, — узнав о любви своего друга к собственной невесте, тот безропотно уходил со сцены. Иные драматурги усложняли сюжет, и кое-кто из сентиментальных зрительниц, может, даже прослезится, когда благородный влюбленный, здоровый и умный человек, вдруг начинает играть жалкую роль, притворяется равнодушным эгоистом, чернит себя в глазах любимой женщины — и все затем, чтобы она оценила по достоинству робкую любовь его друга. Жене казалось это и глупым и пошлым, он совсем иначе понимал дружбу — ради нее не жертвуют большой любовью. Но в то же время не мог себе представить, как бы сим поступил, если б в жизни, а не на сцене встретился с подобной ситуацией. Во имя дружбы на что не пойдешь!

Сейчас он столкнулся с иными обстоятельствами. Багрецов ему вовсе не друг. И Женю это мучило. Какие-то непонятные отношения, может быть довольно высокого этического порядка, заставляли его искать ответ у совести.

Прислонившись к барьеру и перебирая пальцами свои редкие волосы, он опять занялся самоанализом. Такова уж склонность характера. Как говорили о нем однокурсники: «Женечка — думающий товарищ».

«Попробуем поставить себя на место Багрецова, — размышлял Журавлихин. Человек хорошо знает Надю и любит ее… Сейчас отправляется в экспедицию. По его словам, уезжает затем, чтобы проверить свою конструкцию и по возможности постараться забыть эту самую Надю. Что происходит дальше? Пока Багрецов занимается испытаниями, какой-нибудь молодец, вроде меня, ходит с Надей в кино, катается на лодке и норовит, чтобы та навсегда позабыла бедного путешественника. По совести это? Не очень».

Кто знает, к чему привели бы Журавлихина подобные рассуждения, но в этот момент он увидел Надю Колокольчикову.

Шла она торопливо, как бы прищелкивая каблучками. Пестрое легкое платье развевалось на ветру. Коротко стриженные волосы с медным отблеском поднимались вверх, чем-то напоминая гребень молодого петушка. Женя вдруг почувствовал, как сердце его, вопреки всем законам физиологии, перемещается вправо. Впрочем, он не мог этого точно определить, хотя и ощущал что-то похожее на подобную ненормальность.

Надя несла довольно увесистый чемодан. Чуть не споткнувшись, Журавлихин бросился ей навстречу и взял чемодан с аппаратом.

— Вы один? — Надя удивленно приподняла бровь. — Ребята помчались искать машину где-то в районе Песчаных улиц. Вы там…

Женя прикусил язык. Вырвалось лишнее слово. Надя проницательно посмотрела ему в глаза, как бы пытаясь понять причину странного совпадения. Ведь она только что приехала с Песчаной улицы…

В сознании Журавлихина спорили два ранее намеченных решения: либо следует соблюдать такт и ни слова не говорить о свидании, при котором, он невольно присутствовал, либо рассказать все начистоту и, поборов ложную скромность, спросить Надю о маршруте Багрецова.

Пришлось выбрать последнее. Нельзя терять ни минуты, иначе «Альтаир» вырвется за пределы Окружной железной дороги и его не обнаружит ни один, даже самый сверхчувствительный приемник.

— Наденька… я вас видел… там… — выдавливая из себя слова, говорил Журавлихин. — Вы были… не одна.

— Допускаю эту возможность, — небрежно заметила Надя, открывая чемодан. Следили за мной?

Женя покраснел, вытащил платок и прижал его к мокрому лбу.

— Простите, это случайно… — И, понурившись, спросил: — Куда он едет?

Надя кусала губы от обиды. Она не могла допустить мысли, что этот скромный, вежливый и чуткий человек так грубо воспользуется подслушанным разговором. Как ему не стыдно!

А Женя видел Надю будто сквозь запотевшее стекло, не зная, говорить ли дальше или обратить все в шутку, просить извинения или просто молчать. Топорщатся на голове красноватые гребешки, вздрагивают от ветра, и кажется Жене, что Надя бросится на него рассерженным петушком, проучит как следует за глупую бестактность. Кстати, этого ему очень хотелось. С каким наслаждением он искупил бы свою вину!

— Надо узнать, куда… он едет, — растерянно бормотал Женя; понимая, что девушка еле сдерживается от гнева. — С какого вокзала? Мы здесь видели… Кое-как он сумел объяснить, почему его интересует маршрут Багрецова.

Надя готова была простить Журавлихина, предложила сейчас же ехать на то место, где ее видели, — но, узнав, что ребята там будут раньше, успокоилась и стала развертывать антенну измерительного аппарата.

— Вы слышали весь разговор? — помолчав, спросила она.

— Нет, только начало… Помню, вы ему ничего не могли посоветовать… На этом передатчик выключился.

— Значит, вы могли понять, насколько меня интересовало, куда он едет.

— Нехорошо получилось.

— Теперь я сожалею. Но кто мог знать, что он отправляется по пути «Альтаира»?

— Я не об этом. — Женя вдруг осмелел. — Мне кажется, вы были несправедливы к Багрецову… простите, я даже знаю его фамилию.

— Оставим это, — сухо сказала Надя, взглянув на маленькие часики. Помогите развернуть антенну. Что смотрите? Попробуем узнать направление.

Вынимая из чемодана блестящие трубки, и торопливо свинчивая их, Журавлихин с дипломатической осторожностью расспрашивал Надю об экспедиции, которая его сейчас интересовала не меньше, чем Багрецова. Надя отвечала односложно. Она почти ничего не знала ни об экспедиции, ни о стремлениях упрямого конструктора. Ей было известно, что в одном из домов напротив сквера живет помощник начальника экспедиции. Он обещал Багрецову дать ответ сегодня утром, но, вероятно, позабыл, что сегодня воскресенье, все учреждения закрыты. Багрецов решил караулить его возле дома. Вот и все.

Настало время передачи. Женя, бледный от волнения, включил телевизор. Он уже представлял себе, что «Альтаир» находится либо на багажном складе, либо что еще хуже, страшно подумать — в темном товарном вагоне. Ничего не увидишь, ничего не услышишь, поиски окажутся бесцельными, невозможными.

Надя хотя и стремилась проявить стойкость и хладнокровие в любом, даже решающем эксперименте, но сейчас на хорошо знакомом ей аппарате вертела совсем не те ручки, — вероятно, потому, что поминутно смотрела на экран телевизора, который интересовал ее гораздо больше.