В середине дождя - Олжас Жанайдаров

— Может быть. Когда-нибудь. Не знаю.

И она посмотрела на меня, словно ища поддержки.

— Ты обязательно напечатаешься, Анют, — сказал я.

Аня хотела побывать на Чистых Прудах, поэтому, пообедав, мы поехали туда. Но выйдя из метро, мы обнаружили, что бульвар перекрыт — как для автомобилей, так и для прохожих. Купив мороженое, я и Аня некоторое время постояли у памятника Грибоедову, наблюдая за тем, как машины, недовольно гудя, объезжают запрещенное для въезда место. Чистопрудный бульвар за спинами милиционеров был непривычно пуст и одинок. Зеленые деревья на аллее виновато сутулились.

Мы двинулись по Бульварному кольцу в сторону Сретенских ворот. Куда идти, так и не решили. Я спросил Аню, куда бы она хотела пойти. Она улыбнулась и сказала: "Пойдем, куда глаза глядят".

Близился вечер, ветер усилился. Небесный пастух все нагонял и нагонял вверху облака, словно ставя себе целью согнать над Москвой все облака мира. Я посмотрел на Аню — она застегивала свою курточку.

Я до сих пор не понимаю, как мы наткнулись на этот двор. Старый, глухой, заброшенный двор, который невозможно себе представить в центре Москвы. Кажется, мы тогда свернули на Рождественку, потом еще куда-то. Но сколько раз я потом был в тех местах — найти этот двор снова не смог.

Иногда мне кажется, что он нам обоим приснился.

Сначала мы вошли в переулок. Серый переулок с потрескавшимся асфальтом и невысокими домами. Дома казались неживыми, не обжитыми — окна были похожи на темные очки старого больного человека, которому осталось жить совсем немного. Мимо нас проехал автомобиль, со двора за угол переулка прошел человек. И всё.

— Как в Питере. С шумной магистрали — в тихий уголок. У вас так тоже бывает? — спросила Аня.

— Получается, бывает. Честно говоря, в этом месте я в первый раз.

Мы шли по переулку, прислушиваясь к окружающим звукам. Где-то скрипнула дверь, послышался короткий перестук — словно ударяли железным прутом по батарее. Потом все стихло. Не было слышно даже обычного шума автомобилей.

Дойдя до середины переулка, мы остановились. Казалось, мы попали в город призраков. Порывистый ветер, гоняющий обрывки газет по земле, это впечатление усиливал.

Справа я увидел небольшую арку с железными воротами в глубине. Ворота были приоткрыты, словно приглашая войти. В просвете виднелся торец кирпичного дома. Я посмотрел на Аню — она смотрела туда же.

— Давай зайдем, — и подумала она о том же самом.

Мы вошли в арку, я толкнул ворота: они открылись с глухим скрипом. Мы очутились во дворе, с трех сторон окруженном стенами домов.

— Точно, как в Питере… — тихо сказала Аня.

Здесь было сыро и прохладно. Напротив нас оказался трехэтажный дом из красного кирпича с разбитыми окнами. С крыши к земле вдоль стены тянулся ржаво-серебристый водосток, весь во вмятинах и трещинах, — он был похож на длинную кишку. Рядом с "кишкой" стояла пара гаражей, давно заброшенных. Справа от нас расположились мусорные контейнеры. Перед ними лежала большая грязная куча — из битых кирпичей, бутылок, щебня, деревянных ящиков. Слева от арки, у стены серо-желтого дома на железном пузе без колес лежал старый покореженный автомобиль без внутренностей. Еще один такой же автомобиль виднелся за контейнерами — дальше находилась ограда. Под ногами валялся разный мусор, на отсыревшей земле оставались следы. Недоразумением в этой городской клоаке случайного происхождения было присутствие цветущей липы. Она сиротливо прислонилась к гаражам. И дома, и машины, и гаражи, и даже мусорные контейнеры были исписаны граффити.

— Ничего себе местечко, — сказала Аня.

Она прошла дальше, подозвала меня. Кто-то протянул здесь веревку с табличкой, отпечатанной на листе альбомного формата, — "Стоп! Опасная зона. Провалы". Дальше, за веревкой, на земле располагалась огромная лужа. Непонятно было, как она образовалась — дождей до этого не было пару недель точно.

— Если пойдем — провалимся. Интересно, куда?

Аня тронула табличку, та покачнулась.

— Может, в Питер? — предположил я.

— Ага. Раз — и я дома.

Мы прошли вдоль веревки — та была привязана к железному штырю, выступающему из стены. Аня показала на один из гаражей. Я пригляделся и только сейчас заметил надпись граффити. Большими цветными буквами там было выведено — "Зачем?". Вместо буквы "ч" в слове была поставлена цифра "4".

— Что это значит? — спросила Аня.

— Кажется, мода такая. Писать везде это "Зачем?"

— Зачем?

Я пожал плечами:

— Чтобы такие, как ты, спрашивали — "Зачем?"

Мы подошли к мусорным контейнерам. На одном из них был нарисован какой-то иероглиф. Аня обошла контейнеры и приблизилась к ограде. Затем показала мне на окно близстоящего дома. Края этого окна были закопчены, а на форточке висела обгоревшая простыня. Несмотря на ветер, простыня висела вяло и безжизненно.

Я подошел к Ане. Она стояла у ограды, глядя сквозь нее. За оградой был спуск в похожий двор. Он находился уровнем ниже — ниже находились и дома. Были видны их серые крыши, чем-то похожие на шкуры облезлых котов, их бледные, полные грязных разводов, стены. Во всем этом ощущалась какая-то печальная неподвижность, мертвая обреченность. Если бы не живое небо, не облака, можно было бы подумать, что мы оказались внутри картины современного художника, мучимого апокалиптическими образами.

Мы стояли молча, а потом она посмотрела вниз, шепнула мне:

— Кроссовки запачкала. Жаль.

Шепот был ни к чему — мы и так были одни. На миг показалось — одни во всем городе. Она стояла совсем близко. Я щекой касался ее волос. Как-то неожиданно мы оказались так близко.

Я взял ее за руку, она опустила голову. Потом подняла. Ее глаза как будто о чем-то спрашивали. Я не знал, что ответить — и поцеловал ее в мягкие губы. В первый раз.

Я почувствовал, что она дрожит.

— Ты замерзла? — спросил я.

— Да.

— Пойдем в метро?

— Да.

Я, продолжая держать ее за руку, повел к арке с воротами.

Мы шли по привычке — молча. Но теперь за этим молчанием скрывалось что-то еще. Что-то новое.

Когда мы уже были у метро, она сказала:

— Ночью, наверно, будет дождь. Смотри, какое небо…

Небо и вправду было сумрачным — облака, как в грустной сказке, обернулись тучами; а сами тучи были похожи на чернильные кляксы.

Но дождь в ту ночь так и не пошел. Не было его и с утра — лишь тучи нависали с неба в каком-то тревожном ожидании. Они были похожи на набухшие веки, из которых вот-вот польются слезы.

Наш третий день, последний перед ее отъездом, начался на Воробьевых горах. Аня хотела посмотреть МГУ и его окрестности.

Мы шли вдоль железного забора, за которым располагалась университетская территория, и разговаривали на отвлеченные темы. Как будто не было вчерашнего поцелуя. Я думал, может, он мне причудился. Каждый новый день с Аней словно начинался заново. Странное ощущение.

За забором высились университетские корпуса. Здешняя обстановка была мне знакома. Моя первая девушка ходила на подготовительные курсы при экономическом факультете, и я часто за ней сюда заезжал.

— Смотри, сколько студентов, — сказала Аня. — Странно. Сейчас же каникулы.

Мимо нас проходили группки ребят и девушек, у корпусов также наблюдалось небольшое столпотворение.

— Так это не студенты. Абитуриенты, — сказал я. — Сейчас же вступительные экзамены проходят.

— Ах, да! Сразу не сообразила. Вон многие с родителями.

Видимо, в этот день проходили экзамены сразу на нескольких факультетах. Скверы у корпусов были оккупированы абитуриентами и их родными. По многим лицам юношей и девушек было видно — здесь решается их будущая судьба.

— Как я их понимаю, — сказала Аня. — Сама поступала — тряслась от страха. Но умудрилась поступить. Ни за что не согласилась бы пройти через это снова. Хотя…

Она на секунду задумалась и сказала:

— Хотя сейчас я бы выбрала другую специальность, другой факультет. А может, даже другой вуз. В Питере — но другой.

— Жалеешь о своем выборе?

— Нет. Что сделано, то сделано. Просто я считаю, неправильно в 17 лет заставлять человека делать подобный выбор. Это ведь твоя будущая профессия. А что знаешь о жизни в 17 лет? Сейчас, когда мне уже 20, я созрела для серьезного выбора. А в 17 лет у меня в голове была одна каша из чужих мыслей и чужих мнений.

— Но ведь никогда не поздно сменить профессию — если выбор оказался ошибочным, — сказал я.

— Думаешь? Не все на это способны. Мы же привыкли идти по дорожке, раз и навсегда выбранной. А если еще и деньги хорошие платят… Так и становятся юристами и экономистами, хотя в душе хотят быть поэтами.