Гвардеец Бонапарта - Венита Хелтон

– Нет? А мне кажется, священники говорят об этом как-то иначе.

Лаура покраснела и почувствовала, что начинает раздражаться.

– Я поняла, что нет смысла спорить с таким упрямым французом. Пошли, я отведу тебя наверх в постель.

– Не очень-то много пользы принесу я там в моем теперешнем положении, мадемуазель.

Эти слова повисли между ними, однако уже в следующее мгновение, когда до Лауры дошел смысл сказанного, она резко вспыхнула и, постаравшись придать голосу как можно больше холодности, ответила:

– Я не собираюсь вовсе использовать вас месье, но если уж вы отказываетесь от помощи доктора Керра, что ж, вам просто придется принять мою.

Доминик встал, оперся на прилавок.

– В конце концов, я мог бы воспользоваться помощью Ренато Белуши.

– Мужчины! Да любой из вас охотнее будет страдать от ран, чем согласится принять ложечку лекарства.

– Но все-таки согласитесь, что первый путь к смерти более предпочтительнее для мужчины, – беззаботно произнес Доминик. Однако, в следующее мгновение перед глазами у него опять все поплыло, он покрылся холодным потом.

– Смерть есть смерть, – пробормотала Лаура, помогая мужчине медленно подняться по лестнице. Наверху девушка указала ему на стул в гостиной, и сказала: – Подожди здесь, пока я зажгу лампу.

Доминик сел. Сквозь завешенные сеткой от москитов окна, в комнату проникал лунный свет, придавая лицу Лауры какую-то призрачную серо-зеленую окраску. Она подняла абажур лампы, зажгла свет, поставила абажур назад на место, и ее кожа вновь приобрела свой естественный розовый цвет.

Лаура порылась в ящике своего стола, достала маленький бутылек и зубами вытащила пробку.

– Раствор древесного угля. Выпей его, пожалуйста, все до дна.

Доминик посмотрел на нее словно капризный ребенок, затем неохотно взял бутылек, поморщившись, с отвращением, быстро его осушил и выдохнул.

– Ах-ха!

– Не так уж это и плохо. – Лаура подала ему чашку воды и полотенце и строго приказала: – Закрой свой рот и иди ложись.

Затем она прошла в свою спальню, откинула полог на кровати и постелила белоснежные простыни.

Доминик остановился у двери и медленно обвел взглядом девичью комнату. Его глаза задержались на кровати, а затем остановились на женской фигуре, склонившейся над ней.

– Лаура, может быть, ты еще передумаешь?

– Ерунда. Тебе необходимо отдохнуть. Я обещала… ухаживать за тобой сегодня, – Лаура покраснела, вспомнив его бурные ласки внизу, в помещении магазина. Она зажгла лампу на камине, забыв прикрутить фитиль и высокое пламя сразу лизнуло стеклянный шар. Тогда Доминик подошел к камину, убавил пламя, и в этот момент его взгляд упал на письмо, лежавшее на каминной полке. Бумага была мятой и порванной. Чернила на ней выцвели и расплылись. Он взял письмо, и в ту же секунду услышал сердитый голос девушки. – Не трогай его.

Доминик положил письмо обратно и взглянул на Лауру. Он удивился выражению ее глаз и тому, что они оказались полны слез.

– Лаура, это то письмо, которое я испортил? – Девушка кивнула и попыталась расправить бумагу.

– Если бы я мог вернуть тот день и исправить то, что тогда натворил, поверь мне, дорогая, я сделал бы это.

Девушка вздохнула и тихо сказала:

– Я верю тебе, а теперь в кровать!

– Да, черт побери, Лаура, неужели же ты совсем не можешь хоть на минуту позволить мне стать к тебе поближе, не можешь хоть чуть-чуть быть со мной поприветливей.

– Да неужели вы сами еще не стали ко мне поближе, месье? – девушка вскочила и внезапно заплакала. – Вы что же не соображаете, что вы со мной делаете? С тех пор, как моя мать бросила нас, я даже не смотрела ни на одного мужчину, и вот появляешься ты, вторгаешься в мою жизнь, и я влюбляюсь в тебя, а ты теперь говоришь со мной как будто бы я какая-то холодная, бессердечная шлюха.

Прежде чем Лаура смогла выбежать, Доминик схватил ее за руки, обнял и прижал к себе. Девушка вырывалась из его объятий, рыдая и стараясь оттолкнуть его, но Доминик, нежно преодолевая ее сопротивление, гладил ее волосы и держал, пока ее обида не стала утихать.

Впервые в своей жизни Доминик Юкс испытывал такое странное смешанное чувство боли и наслаждения, одиночества и обладания. Он полюбил Лауру сильно, всем сердцем, безудержно и безгранично. Внезапно он со всей ответственностью понял, что никогда не сможет, просто не сумеет, разлюбить ее.

Не обращая внимания на свою головную боль, Доминик подхватил девушку на руки и понес к постели, затем, резко отбросив в сторону противомоскитную сетку, уложил Лауру на толстую пуховую перину, сам лег рядом. Сетка упала, и они оказались отгороженными от остального мира ее тонкой прозрачной кисеей. Он положил руку себе под голову и стал молча смотреть на девушку. Лаура повернулась к мужчине, чувствуя страшное волнение. Она не могла оторвать взгляд от его загорелой груди и волевого мужественного лица. Ее охватило жгучее желание прикоснуться к нему или хотя бы ощутить на себе прикосновение его сильных рук. Задрожав всем телом, девушка закрыла глаза. От этого стало еще хуже, потому что хотя он так и не прикоснулся к ней, его возбужденное дыхание воспламеняло ее, словно жаркий, знойный ветерок, и опаляло тело, тихонько шевеля ее волосы. Не только его дыхание, сама его близость возбуждали в ней удивительное чувство ощущения властности мужской силы. Ресницы Лауры затрепетали.

Соборный колокол отбил два удара и когда стих его отдаленный гул, Доминик произнес:

– Мне очень жаль твою мать.

Лаура напряглась и, все так же, не открывая глаз, спросила:

– Что ты знаешь о ней?

– Только то, что ты сказала. Иногда люди совершают поступки, которых мы не понимаем, и значит, не можем осуждать.

– О, нет. Я понимаю ее, – горько произнесла Лаура, наконец, открыв глаза, – для того, чтобы объяснить, почему она со мной так поступила, не нужно слишком много понимания.

– Но может быть лучше просто простить ее?

– Простить? Почему я должна ее прощать?

Его глаза горели пока он ждал ответ на вопрос, который она сама себе задала. Наконец, он вновь подал голос.

– Знаешь, Лаура, в жизни людей происходят такие вещи, из-за которых они начинают вести себя… ну странно, что ли.

– Странно? Ты называешь превращение в падшую женщину странным?

В тишине комнаты раздавалось громкое тиканье часов. Лаура молча смотрела сквозь сетку на камин. Там, в полумраке комнаты, ей был виден уголок безнадежно испорченного письма, лежащего на краю каминной полки. Доминик ничего не говорил и, наконец, когда молчание стало совсем невыносимым, девушка вновь спросила:

– Откуда ты узнал о моей матери? Уже люди рассказали?