Сердце ангела. Рассказы - Уильям Хортсберг

Упрятав в карман комбинезона свой пятизарядник, я переложил контактный микрофон в другой карман. С ведром и щеткой в руке я заспешил по коридору к внушительной бронзово-стеклянной двери «Круземарк Маритайм Инкорпорейтед».

Глава двадцать седьмая

Дама из регистратуры смотрела на меня, как на пустое место, когда я шел мимо нее через устланную коврами приемную, минуя модели танкеров в застекленных кубах и гравюры с парусниками. Я подмигнул ей, и она отвернулась прочь на своем крутящемся стуле. Вместо ручек на матовых дверях внутреннего «святилища» находились бронзовые якоря, и я толкнул двери, тихонько бормоча старую морскую песенку: «Йо-хо, сбей парнишку пулей…»

За дверьми открылся длинный коридор. Я вперевалку зашагал по нему, помахивая ведром и читая вывески на дверях. Нужной среди них не было. В конце коридора находилась большая комната с парой грохочущих телетайпов. У одной стены стоял деревянный корабельный руль, а на остальных стенах опять-таки висели гравюры с парусниками. За столом со стеклянной крышкой сидела блондинка, вскрывающая ножом конверты. На полированной двери красного дерева слева от нее бронзовыми буквами было написано: «ЭТАН КРУЗЕМАРК».

Блондинка подняла на меня глаза и улыбнулась, пронзая письмо ножичком с ловкостью леди Д‘Артаньян. Стопка неразобранной почты рядом с ней достигала высотой фута. Так что мои надежды на уединение с контактным микрофоном рассыпались в прах.

Блондинка не обращала на меня внимания, занятая своим простым делом. Пристегнув ведро к моему снаряжению, я открыл окно и закрыл глаза. Зубы у меня застучали, и вовсе не от порыва холодного ветра.

— Эй! Пожалуйста поторопитесь, — попросила блондинка. — Мои бумаги разлетаются по всей конторе.

Крепко схватившись за нижнюю перекладину рамы, я сел спиной вперед на подоконник, удерживая ноги в безопасности помещения. Потянувшись вверх, я прицепил один из ремней упряжи к наружному ограждению. Перехватив руки, я защелкнул другой ремень.

Чтобы встать, я собрал в кулак всю свою волю. Я пытался припомнить боевых приятелей, не получивших ни царапины после сотни парашютных прыжков, но это не помогло. Мысль о парашютах лишь ухудшила мое состояние.

На узком карнизе едва нашлось место для пальцев ног. Я толкнул раму вниз, и утешительный стук телетайпов исчез. Я приказал себе не смотреть вниз. Но посмотрел именно туда в первую очередь.

Подо мной зиял темный каньон 42-й улицы. Пешеходы и машины уменьшились до размеров муравьев и металлических жуков. На востоке за бело-коричневыми вертикальными полосами Дэйли-Ньюс Билдинг и блестящим зеленым обелиском здания Секретариата ООН виднелась река. По ее ленте пыхтел дымком игрушечный буксир, в серебристом фарватере которого ползла цепочка барж.

Порывистый ледяной ветер обжигал мое лицо и руки и рвал комбинезон, отчего широкие манжеты рукавов хлопали, будто боевые знамена. Ветру хотелось оторвать меня от фасада здания и швырнуть в парящий полет над крышами, мимо кружащих голубей и извергающих клубы дыма труб. Мои ноги дрожали от холода и страха. Если меня не сдует ветер, я слечу вниз, побежденный вибрацией, от которой побелели костяшки моих пальцев. Внутри блондинка беззаботно вскрыла очередной конверт. По-видимому, она уже считала, что со мной все кончено.

И вдруг меня разобрал смех: Гарри Энджел — «Человек-муха». Мне вспомнилось громогласное «оп-ля!» инспектора манежа, объявляющего «смертельный номер необычно смелого ангел а…». Не выдержав, я расхохотался, и откинувшись назад на ремнях безопасности, с радостью обнаружил, что они меня держат. Дела были не так уж плохи.

Я ощутил себя альпинистом-новичком. Несколькими этажами выше, у углов небоскреба торчали, как химеры, крышки радиаторов, а еще выше вздымался к солнечному свету стальной шпиль, сверкая, будто покрытая льдом вершина непокоренного пика.

Пора было сделать ход. Я отстегнул правый ремень, перенес и присоединил его к карабину, державшему другой ремень. Затем осторожно переместившись по подоконнику, отстегнул внутренний ремень и потянулся через бездну к ограждению следующего окна. Вслепую пошарив по кирпичной стене, я нашел скобу и прицепился к ней.

Подстраховавшись за оба окна, я шагнул левой ногой вперед. Отцепился, затем прицепился и шагнул правой ногой: готово. Весь путь занял не более нескольких секунд, но мог тянуться и дней десять.

Закрепив левый карабин за ограждение окна, я заглянул в контору Этана Круземарка. Это была большая угловая комната с дополнительной парой окон на моей стене и еще тремя, выходившими на Лексингтон-авеню. Его стол представлял из себя широкую овальную плиту из мрамора, совершенно голую, не считая шестикнопочного телефона и черненой бронзовой статуэтки Нептуна, взмахивающего трезубцем над волнами. У двери сверкал хрусталем встроенный бар. На стенах висели картины французских импрессионистов. Никаких парусников.

Круземарк с дочерью сидели на длинной бежевой кушетке у дальней стены. На низеньком мраморном столике перед ними поблескивала пара крошечных стопок для брэнди. Круземарк очень напоминал свой портрет: краснолицый, стареющий пират, увенчанный гривой прекрасно уложенных серебристых волос. На мой взгляд, он походил скорее на Дэдди Уорбакса, чем на Кларка Гэйбла.

Маргарет Круземарк сменила свое черное торжественное платье на крестьянскую блузу с вышивкой и широкую юбку в сборку. Иногда, то один из них, то другой, поглядывали за окно, на меня. Я нанес щеткой мыльную воду перед своим лицом.

Достав из комбинезона контактный микрофон, я подключил наушник. Завернув аппарат в большую тряпку, я прижал его к стеклу и сделал вид, будто протираю окно. Их голоса звучали так ясно и четко, будто сидел рядом с ними на кушетке.

Говорил Круземарк:

— … и он знал день рождения Джонатана?

Маргарет нервно поигрывала своей золотой звездой на блузе.

— Он назвал его совершенно точно, — ответила она.

— Узнать день — дело нехитрое. Ты уверена, что он детектив?

— Так сказала дочь Эванджелины Праудфут. Он знал о Джонатане достаточно, чтобы прийти к ней со своими вопросами.

— А как насчет доктора в Пафкипси?

— Он мертв. Самоубийство. Я звонила в клинику. Это произошло в начале недели.

— Так значит, мы никогда не узнаем, говорил ли с ним детектив?

— Мне не нравится все это, отец. После стольких лет… Энджел знает уже слишком много.

— Энджел?

— Детектив. Пожалуйста, слушай меня повнимательнее.

— Я перевариваю все это, Мег. Только не торопи меня. — Круземарк отпил немного брэнди.

— Почему бы нам не избавиться от Энджела?

— Что в этом проку? Этот городишко кишит дешевыми сыщиками. Беспокоиться следует не об Энджеле, а о человеке, который его нанял.

Маргарет Круземарк схватила отца за руку обеими руками.

— Энджел вернется. За своим гороскопом.

— Выполни его заказ.

— Я уже выполнила. Он очень похож на гороскоп Джонатана, отличается лишь место рождения. Я смогла бы сделать его по памяти.

— Хорошо. — Круземарк осушил стопку. — Если он на что-то способен, он узнает, что у тебя нет сестры к тому времени, как явится за гороскопом. Поиграй с ним. Ты умная девочка. Если не сможешь выудить из него какую-то информацию, накапай ему что-нибудь в чай. Мы должны узнать имя его клиента. Нельзя позволить Энджелу умереть, не узнав, на кого он работает. — Круземарк встал. — Сегодня днем у меня несколько важных встреч, так что, если ты не возражаешь, Мег…

— Да, у меня все. — Маргарет встала и разгладила юбку.

— Чудесно. — Он обнял ее за плечо рукой. — Позвони мне, как только появится этот детектив. На Востоке я обучился искусству убеждать. Посмотрим, сохранил ли я свои способности.

— Спасибо, отец.

— Идем, я провожу тебя. Каковы твои планы на оставшийся день?

— Ах, не знаю. Я подумывала зайти за покупками к «Саксу». После этого… — Остаток фразы поглотила закрывшаяся за ними тяжелая дверь красного дерева.

Я сунул завернутый в тряпку контактный микрофон в карман комбинезона и попробовал окно. Оно оказалось незапертым и открылось после легкого усилия. Отцепив один из ремней, я перебросил в комнату дрожащие ноги. Через секунду я отстегнул другой ремень и очутился в сравнительной безопасности конторы Круземарка. Риск оправдался: стоило притвориться мойщиком окон, чтобы из первых рук узнать о восточном искусстве Круземарка.

Закрыв окно, я огляделся. Мне очень хотелось порыскать кругом, но на это не было времени. Рюмка Маргарет стояла почти нетронутой на мраморном столике. Вдохнув фруктовый аромат, я сделал глоток. Коньяк скользнул бархатным пламенем по языку. Я прикончил его тремя быстрыми глотками. Он был старым и дорогим, и заслуживал лучшего обращения, но у меня не было на это времени.