«Аристократ» из Вапнярки - Олег Фёдорович Чорногуз

— Берите с капустой, помогаете лучшему пищеварению и нормальному функционированию желудка, — заскрежетала девочка с носиком, похожим на кнопку электродзинка.

«Принес черт этих циничных медичек, — подумал Сидалковский, — а мама тянет резину. Давала бы какие есть. Вроде бы мне не все равно. Мой желудок может переваривать даже импортные бутылки, чтобы их только не жевать».

— Так какие вам давать?

— С горохом…

Съев пирожки, Сидалковский бессмысленно побрел к доске объявлений. Настроение у него упало, как ртутный столбик на термометре. Сообщения, написанные от руки и напечатанные на машинке, изучали несколько человек. Женщина с хозяйственной сумкой-корзинкой, из которой, как прически на темени у индейцев Северной Америки, торчало зеленое огудивание ранних овощей. Возле нее стояла молодая девчонка и дедушка с-пенсионер с хорошими профессорскими усиками, возмущавшийся по безграмотности объявлений.

— Так писать! Вы только посмотрите, сударь, как они, невежды, калечат родной язык, — обратился он по старинному к Сидалковскому. — Вы только послушайте: «Хлебозавод на постоянную работу приглашает женщин для изготовления хлебобулочных изделий и слесарей. Обращаться в отдел кадров». Вы где-то подобное, господин, встречали? Простите, кто вы по специальности?

Такое обращение Сидалковскому понравилось. Так к нему еще никто не обращался, и, несмотря на слабенькую подкормку собственного желудка, он любезно ему ответил:

— Историк. Разведчик глубоких недр прошлого…

— Очень приятно. Я филолог, кандидат филологических наук на пенсию.

— Ай-я-яй, — покачал головой Сидалковский, не спуская глаз с объявления, как бесквартирный из кооперативного дома. — И так не уважать наш певучий язык, — механически закончил он, лишь бы отвязаться от старика.

Но старый энтузиаст старой закалки, как назвал его в уме Сидалковский, очевидно, давненько не находил такого собеседника, который хоть как-нибудь реагировал бы.

— Такая низкая культура письма, господин. И это тогда, когда у нас все высокообразованные люди.

Сидалковский по своему характеру принадлежал к прирожденным оптимистам и скучать долго не любил:

— Синтаксис и пунктуация.

— Как вы имели честь высказаться? — переспросил старичок и приложил к уху ладонь в виде челнока.

— Сплошной ликбез, — крикнул ему в челнок Сидалковский и перешел к левой доске, где районное похоронное бюро вывесило такое объявление: «Нужен сторож на кладбище. Жилищем обеспечивается по месту работы. Пропиской тоже. Администрация». Это ему не подходило.

«Сдайся комната для холостяка-одиночки», — прочитал Сидалковский и подумал: «Наконец-то!» Взгляд скользнул по строчкам дальше: «Жилательно офицера старших чинов. Можно и студентов, но более низких курсов. Спрашивать квартиру № 3 только после семи вечера. Хозяйка Карапет». Кто-то из местных остряков наскоро карандашом у слова «Карапет» дописал — Дуся. Чуть ниже стояло: «Во дворе друг человека — пьес. Породистый».

Сидалковский пытался запомнить адрес как детектив. Он закрыл глаза и повторил ее дважды. Адрес, раздвинув цитаты, улегся на одной из полочек памяти Сидалковского. Решил идти немедленно, шестое чутье подсказывало, что хозяйка квартиры № 3 дома. К счастью, идти пришлось недалеко.

Прошло с полчаса, пока он дошел до площади и завернул в густо заросшую американскими кленами улицу. Небольшой двухэтажный домик, по всей видимости, свой век отжил и теперь даже не надеялся на реставрацию. Он, казалось, хоть сегодня был готов уступить место грядущему поколению. Перед домом, по обе стороны кирпичных ворот, росло два маленьких каштана, посаженные, очевидно, без учета генерального плана, поэтому их ждало неутешительное будущее. Над ними, раскинув свои широкополые кроны, зачем-то наклонились два дряхлых клена, которые, казалось, пока не собирались допускать молодежь к свету.

«Первый бульдозер все это выкорчевывает с корнями», — посочувствовал каштанам Сидалковский, поднимаясь по скрипучей деревянной лестнице на второй этаж. Нажал на черненькую, с белой крапинкой пуговку. Электрозвонок молчал, как глухонемой на вечере сатиры и юмора. Тогда Сидалковский плечами толкнул дверь. Они ржаво заскрипели и открылись, как ворота в древнем соборе до реставрации. В лицо ударила духота, словно из погреба, где раскрывали все бочки из-под огурцов, капусты и помидоров, пытаясь забить этот запах жареным на масле луком. На запах сохшего на веревке белья органы чувств Сидалковского не реагировали вовсе. Сидалковский оглянулся и не успел понять, где он в коридоре или в квартире, когда из-за простыней, повисших, как белые флаги во время капитуляции, послышался среднего тембра бас:

— Кто там?

— Я, — сказал Сидалковский голосом персонажа из картины Репина «Не ждали».

— Кто "я"?

— Сидалковский. Ваш будущий квартирант, любитель моря и приключений.

— Это мне сразу нравится, — из-за простыни вышла женщина, возраст которой было определить так же тяжело, как возраст Вавилонской башни. — Сидалковский? — переспросила жизнерадостная женщина, похожая на антикварный магазин, куда ходят только любители старины. — Сидалковский… Так я о вас читала в газете? Точно, Сидалковский, — засмеялась она.

«Черт и что, — подумал о себе Сидалковский. — Уже в газетах есть. Мне только этого не хватало…»

— Сегодня в газете видела, — затараторила монументальная женщина. "Такая женщина, — не спускал с нее глаз Сидалковский, — могла бы запросто держать крест Владимира или подпирать вместо атлантов греческие амфитеатры". — Там вы хлеб-соль принимаете. А я поначалу, как посмотрела на вас, подумала, вы артист. Будем знакомы, — вытерев о фартук красные стирки руки, одну из них ткнула Сидалковскому. — Карапет. Люся Карапет!

— Люся или Дуся? — переспросил Сидалковский, вспомнив бесплатное приложение.

— По паспорту Евдокия Капитоновна. В народе просто… Люся или Муся. Кому как угодно. Барабанщики из артучилища и офицеры старших чинов называли меня даже Мэри. Мужчина у меня тоже был офицер… А вы, Сидалковский, не офицер?

— Переодет.

— Понятно. Из милиции, как Вася Сапрыкин.

— Нет, не из милиции. Офицер запаса. Микромайор. Одна звездочка и столько же полосочек. Вам подходит?

— Обизнательно. Вы веселы, хоть и без гармошки. Женщины любят веселых. С такими мужчинами им не скучно. Развлекают, так сказать, и опше. — Карапет подарила ему улыбку: «Я навсегда с тобой». — А я вам, простите за нескромность, подхожу?

— Обизнательно и опше, — процитировал Сидалковский и в тот же миг завоевал симпатию Карапет, как крепость с первого выстрела.

Они вошли в комнату, которая выглядела то спортзалы и химлаборатории, то косметического кабинета при научно-исследовательском институте, который временно перебрался в старое довоенное помещение.

На тумбочке, трюмо, этажерке, столике, как разбросанные гильзы от разнокалиберного пулемета, вытянулись бутылочки с духами, эликсиром, шампунем, коробочки с кремами, пудрой, румянами, клееными ресницами. У порога, у входа, подпирали стену хула-хуп, а по-нашему — обручи. Здесь же рядом лежали не менее трехкилограммовые гантели и гордо, как молодой олень, стоял спортивный велосипед марки «Молодость наша».

Рядом со столиком твердо и надежно стояла большая двуспальная кровать времен Анны — дочери Ярослава Мудрого. На нем могла легко разместиться команда атомной подлодки, если бы легла по методу сельдей — поперек. Над подушками, на стенах