«Аристократ» из Вапнярки - Олег Фёдорович Чорногуз

Тамары и выступить от имени польской делегации, за члена которой его сначала приняли. Но этим желанием, как думал Сидалковский, он прежде всего благодарил троих поляков-селекционеров и выпитый на дурачок коньяк, который позже перемешал его еще и с водкой, вином и чешским пивом «Будвар», которого Сидалковский не любил, но пил ради заграничного названия.

Сидалковский шел по Киеву, а навстречу ему улыбалось солнце. Оно освещало Крещатик, лаврские и софийские золотые купола, преломляясь, взрывалось ярко-ослепительными вспышками на каштановых свечах и даже играло зайчиками на припыленных ботинках Сидалковского, которые никак не вписывались в эти чисто вымытые киевские улицы. Он шел мимо Ботанического сада университета между стремительными тополями и пространными каштанами и думал: «Не город, а сплошной Парк культуры и отдыха. Ради такого города следует жить, но не в этом доме». Сидалковский взглянул на огромную постройку из бетона и стекла, над последним этажом которой плыли тучи и которая, казалось, просто наползает на оперный театр, ставя перед собой единственную цель — раздавить его.

Когда-то здесь, на Владимирской улице, под этим же номером, где теперь выросло это огромное многоклеточное сооружение, в старинном и удивительно красивом домике снимал комнату холостяка бывший матрос и приятель Сидалковского — механик Бублик из речфлота. Теперь не было ни комнатки, ни механика Бублика. А именно у него и собирался временно бросить якорь Евграф Сидалковский — любитель моря и приключений. Но механик Бублик давно уже поменял свою мальчишескую жизнь на уютную малосемейную квартиру и жил теперь, как сказали Сидалковскому на речном вокзале, где-то под Херсоном.

Сидалковский вышел от дежурного по вокзалу с таким чувством, каково было у Робинзона Крузо после часу ночи, проведенной на неизвестном острове. На душе вдруг стало тоскливо, как в квартире, из которой неожиданно выехали все гости, оставив одного хозяина среди меблированных комнат и молчаливых портретов.

Солнце зашло за тучи, а Сидалковский вышел из-за угла и отчего-то побрел Владимирской улицей к Золотым воротам. На воротах золота не было, как до реставрации. Осталось только название, вызвавшее нездоровые ассоциации. Сидалковский полез в карман, заранее зная, что там ничего нет. Но, к своему удивлению, засунув два пальца в нагрудный карманчик пиджака, неожиданно вытащил оттуда небольшую серебряную монету. «Откуда?» — подумал он, помня, что мелких на сдачу никогда не брал, хотя никогда не имел и крупных. Вдруг вспомнил официантку из ресторана "Украина". Это она, кажется, сказала ему вчера: «Чайовых не беру. У меня человек богатый!» «Дочь Ротшильда», — подумал о ней Сидалковский. Неожиданно у него засосало под ложечкой. Он присел на скамью и почему-то представил молодую и красивую официантку. Она сидела на подоконнике в полурасстегнутом халатике и в капронах, цвет которых больше всего нравился Сидалковскому, ела колбасу и кусочки выбрасывала приблудному псу. «Дама с собачкой, — снова подумал о ней Сидалковский. — У него хорошее сердце, хорошие колени и полукопченая колбаса».

— Вы со всеми так щедро делитесь своими завтраками? — поинтересовался Сидалковский.

— А вы такие же голодные, как этот пес? — ответила ему остроязычка официантка.

— Сравнение не совсем удачное, но первая половина предложения точна.

— Тогда я и с вами могу поделиться.

— Буду безгранично счастлив. Но знаете… — Сидалковский остановился. — Я хорошо ориентируюсь в окнах, но плохо запоминаю дверь.

— Второй этаж, квартира номер семнадцать…

— Можете накрывать стол, — улыбнулся своей волшебной улыбкой Сидалковский и исчез за углом дома, окутанным плющом и щедро усеянным ползучими настурциями…

Вдруг Сидалковского кто-то толкнул под бок. Он проснулся и открыл глаза:

— Спать нужно дома…

— Или на вокзале, — добавил от себя Сидалковский, глядя на двух мужчин с банками зеленой краски в руках и свежими щеточками, бесплатно выданными начальником ЖЭКа.

— Красить будем. Уже весна, — сказал, словно оправдываясь, один из них.

— Спасибо за сообщение, — ответил Сидалковский и направился в гостиницу. Его вдруг потянуло туда, как, случайно, тянет преступника на место преступления.

Он почувствовал себя уставшим и разбитым. Поэтому его красивая внешность, как и неожиданно покрывшееся серыми облаками небо, напоминало слабо проявленный позитив на матовом стекле. А стройность, которая еще вчера могла приравняться только к офицеру-стройщику, теперь стояла под вопросом. Когда Сидалковский горбился, ему до двух метров не хватало двадцать сантиметров, но когда выпрямлялся — всего девятнадцать. На солнце у него были плечи по околу — сто тридцать сантиметров, в тени — сто двадцать пять. При согревании искусственным теплом: печкой, электрокамином, батареями парового отопления — всего шестьдесят восемь, но в диаметре.

— С такими данными люди могли рождаться только на Подолье, — не без гордости говорил о себе Сидалковский.

Теперь он спешил в гостиницу. Впрочем, мог этого и не делать: там его уже никто не ожидал. Делегации поехали в Финдипош, чтобы на месте познакомиться с Третьей теорией Ховрашкевича и его новой концепцией. А Славатый Мурченко помчался несколько минут назад в райком комсомола, где ему предлагали должность заведующего сектором учета вместо младшего научного сотрудника «Финдипоша».

Так что в тот день Сидалковскому не удалось осуществить свою маленькую утреннюю мечту — лечь в номере гостиницы и заснуть сном курсанта первого года обучения. Оливковые глаза Тамары, которые так понравились в первые минуты их знакомства, а потом разочаровали Сидалковского, мы на время оставим в покое. Но скажем так: все, что появилось в начале нашего романа, впоследствии обязательно выстрелит даже то, что на первый взгляд кажется незаряженным. Сидалковскому нравились, к слову сказать, именно такие глаза, потому что он тогда еще не читал сообщений в прессе, что Европа уже давно перешла на совсем другие, а такие, как у Тамары, месяца три назад вышли из моды. Но давайте все по порядку.

Он достал из кармана десять копеек и подбросил их на ладони.

— Жизнь с деньгами, даже маленькими, гораздо лучше, чем совсем без них, — сказал он и подошел к продавщице с большой плетеной корзинкой, наполненной пирогами. Еще раз оглянулся, как осматривается симпатичный гангстер перед началом нападения на пивной бар, людей, кажется, поблизости не было.

— Берите пончики, — ласково предложила женщина в мини-халатике.

"Или не выполняет план, или начался месячник культурного обслуживания", — подумал Сидалковский и подошел ближе.

— С чем эти оранжевые красавцы?

— С повидлом, рисом, горохом, капустой. Какие вам нравятся?

Сидалковскому вкушали все, но на всех у бедного Нобеля, умноженного на Креза, не хватало денег. Времени на размышления и на выбор тоже: к корзине приближалась стайка веселых студенток, которая активно помогала лоточницам перевыполнять план.

— Два, пожалуйста, — поспешно выпалил Сидалковский. — Сдачи не надо.

— А они по пять копеек, здесь без сдачи. Вам с чем? С капустой