Не только о велоспорте: мое возвращение к жизни - Лэнс Армстронг

— Все будет хорошо, — сказала она мне на ухо. — Нас так просто не возьмешь. Нам слишком многое пришлось пережить, и с нас хватит. На этот раз ничего плохого не случится. Нечего даже и думать.

Мы оба поплакали друг у друга на плече, но недолго, потому что нам слишком многое надо было обсудить. Я рассказал матери и друзьям, какой диагноз мне поставил доктор Ривс. Нужно решитьнекоторые вопросы и принять кое-какие решения, а времени осталось мало, потому что на 7 утра запланирована операция. Я достал рентгеновские снимки, которые привез от доктора Ривса, и показал их всем. На них хорошо были видны опухоли, плававшие в моих легких подобно белым мячикам для гольфа.

Я попросил собравшихся держать мою болезнь в тайне, пока у меня не появится время рассказать о ней спонсорам и товарищам по команде. Пока я разговаривал с матерью, Билл позвонил в больницу и попросил соблюдать конфиденциальность в отношении моего диагноза и зарегистрировать меня в больнице под вымышленным именем. Разумеется, я обязан был рассказать о случившемся своим спонсорам, фирмам «Nike», «Giro», «Oakley» и «Milton-Bradley», а также организации «Cofidis», и созвать пресс-конференцию. Но прежде я должен был сообщить об этом людям, которые были особенно близки мне, — Очу, Крису и товарищам по команде, — а они в большинстве своем были разбросаны по разным странам и до них трудно было дозвониться.

Люди реагировали на новость по-разному. Ктото начинал заикаться, кто-то пытался успокоить меня, но всех моих друзей объединяло желание как можно скорее приехать ко мне в Остин. Оч был дома, в Висконсине. Когда я дозвонился до него, он ужинал, и его реакция была весьма своеобразной — в ней был весь Оч.

— Вы сидите? — спросил я.

— Что такое?

— У меня рак.

— Так. И что это значит?

— Это значит, что у меня рак яичка и завтра меня оперируют.

— Хорошо, я подумаю об этом, — спокойно произнес Оч. — Увидимся завтра.

Наконец подошло время ложиться спать. Забавно, но спал я в ту ночь очень крепко. Я вошел в состояние абсолютного покоя, словно готовился к важному состязанию. Если мне предстояла большая гонка, я всегда старался как следует отоспаться, и на этот раз поступил так же. На каком-то подсознательном уровне я хотел быть в абсолютном пике формы, чтобы достойно встретить то, что ждало меня в предстоявшие дни.

Наутро я прибыл в больницу к 5 часам. Я приехал на своей машине — мама сидела рядом — в мешковатом тренировочном костюме и прошел через главный вход, чтобы начать жизнь

пациента. Сначала мне предстояло пройти ряд стандартных тестов вроде магнитно-резонансной томографии (МРТ) и анализа крови. У меня была слабая надежда, что после всех этих анализов врачи скажут мне, что они ошиблись и моя болезнь не столь уж серьезна. Но эти слова так и не прозвучали.

Мне еще не приходилось надолго ложиться в больницу — я всегда слишком спешил отбросить прочь костыли и сам удалял у себя швы, поэтому не знал даже о таких вещах, как регистрация, и не захватил бумажник. Я посмотрел на мать — и она тут же взяла на себя всю бумажную работу. Пока я сдавал анализы, она заполняла необходимые формуляры.

Операция вместе с необходимыми послеоперационными процедурами продлилась около трех часов, и эти часы показались моей матери вечностью. Она сидела в моей больничной палате с Биллом Стэплтоном и ждала, когда меня привезут. Зашел доктор Ривс и сказал, что все прошло удачно и опухоль удалили без всяких проблем. Потом прибыл Оч. Верный своему слову, он сел на первый же утренний рейс до Остина. Пока меня держали в хирургическом отделении, мама посвятила Оча в си туацию. Она решила для себя, что у меня все будет хорошо, — словно для этого было достаточно одной ее воли.

Наконец меня привезли в палату. Голова еще кружилась после наркоза, но я был в сознании и мог поговорить с Очем, склонившимся над моей постелью. «Я одолею эту штуку, что бы это ни было», — сказал я ему.

Мать осталась со мной на ночь, прикорнув на диване. Спали оба плохо. Перенесенная операция отзывалась сильной болью. Хирургический шов был длинным и глубоким, к тому же располагался в очень нежном месте, поэтому при каждом моем шевелении мама вскакивала с дивана и подходила ко мне, чтобы удостовериться, что я в порядке. Я был прикован к капельнице, и, когда мне надо было в туалет, она помогала мне подняться с койки и везла за мной всю конструкцию, пока я ковылял через палату, а потом помогала снова улечься в постель. Матрац был с пластиковым покрытием, и я сильно потел. Каждые пару часов я просыпался и обнаруживал, что простыни совершенно мокрые. Мама меняла белье и обтирала меня.

На следующее утро доктор Юман принес мне первые результаты патологического исследования и анализа крови. Я все еще цеплялся за мысль о том, что рак мог оказаться не таким уж серьезным, как все думали, но доктор Юман разубедил меня. Он сказал, что биопсия и анализ крови свидетельствуют о стремительном распространении рака. Это было типично для рака яичка: он поднимается по кровеносным сосудам в лимфатические узлы, и его следы уже обнаружены у меня в животе.

В течение суток после первоначального диагноза я узнал о тестикулярном раке все, что можно было узнать. Я знал, что онкологи различают три стадии этой болезни: на первой стадии раковая опухоль сосредоточена в яичках и прогноз для пациента превосходный; на второй стадии рак перемещается в лимфатические узлы брюшной полости; а на третьей поражает жизненно важные органы, в частности легкие. Тесты показывали, что у меня был рак третьей стадии; фактически в моем организме были три его формы, самая злокачественная из которых — хориокарцинома, чрезвычайно агрессивная, переносимая кровью разновидность, которую очень трудно остановить.

Мне сказали, что к химиотерапии приступят через неделю — с помощью катетера, имплантированного в грудь, — и продлится она три месяца. Мне потребуется так часто брать кровь на анализ и так много лекарств вводить внутривенно, что вместо стандартных игл гораздо практичнее использовать катетер. Вздыбливаясь под кожей, катетер выглядел пугающе, а разрез на груди казался таким неестественным — как будто жабры. Была еще одна проблема, требующая обсуждения: я, по крайней мере на какое-то время, был обречен на стерильность. До начала первого сеанса химиотерапии, запланированного через неделю, доктор Юман посоветовал мне заблаговременно сдать на хранение как можно больше спермы. Вопрос о стерильности раньше не всплывал и застал меня врасплох. Юман пояснил, что после химиотерапии способность иметь детей восстанавливается не у всех пациентов: исследования показывали, что в течение года в норму приходят примерно 50 процентов больных. В двух часах езды, в Сан-Антонио, был банк спермы, и Юман посоветовал мне отправиться туда.