Безжалостное обольщение - Джейн Фэйзер

Женевьева осторожно прикрыла за собой тяжелую парадную дверь. Прижимаясь к стене, ограждавшей сад, добежала до чугунных ворот и отодвинула засов.

Решившись на это свидание, Женевьева до конца не понимала, что ее ждет, и самонадеянно считала, что готова ко всему… Но когда толстое одеяло опустилось ей на голову, погрузив в жаркую, удушающую темноту, когда ее связали, прижав руки к бокам, Женевьева от неожиданности и страха начала вырываться с яростью пойманного в ловушку животного. Она зубами впилась в чью-то руку. Она лягалась ногами и достигала цели, о чем свидетельствовали бранные слова, сдавленно, но злобно выкрикиваемые кем-то навалившимся сверху. Этот кто-то зажал ей рот и нос, перекрыв доступ воздуха; легкие стало мучительно распирать, на глаза опустилась красная пелена, сквозь которую плясали черные пятна. Девушку охватила паника.

Женевьева прекратила сопротивление — хватка похитителя сразу ослабела, и свежий воздух заполнил ее легкие. Она неподвижно застыла в руках похитителя, понимая, что, стоит ей дернуться снова, и живительный поток воздуха прекратится.

Женевьева была уверена, что это не Доминик Делакруа. Во-первых, она узнала бы его руки, во-вторых, капер сразу же догадался бы, что хрупкая фигурка в его руках — отнюдь не пышненькая Элиза.

Девушку несли быстро, но почти бесшумно, стук каблуков похитителя по тротуару был едва слышен. Затем Женевьева поняла, что он куда-то поднимается. Положение ее тела снова несколько переменилось, когда мужчина, тихо крякнув, сел Однако одеяла с головы не снял. Захлопнулась дверца, и они, покачиваясь, двинулись дальше под мерный цокот копыт Женевьева попробовала было пошевелиться, но огромная рука снова зажала ей рот и нос.

Не было произнесено ни единого слова. Звук человеческого голоса она за все это время услышала лишь однажды — когда у того, кого она лягнула ногой, вырвались проклятия. Все было странно и страшно, хотя Женевьева и понимала, что с ней происходит и почему. Если бы такое случилось с Элизой, та уже умерла бы от ужаса. При этой мысли Женевьева ощутила, что гнев, подавляя страх, снова вскипает в ней.

Да как этот капер смел так грубо обращаться с невинным существом! И как Николас мог спокойно рассуждать о том, что «никто не пострадает»! Женевьева страдала, но не было никакой уверенности в том, что впереди ее не ждут еще более тяжкие испытания.

Экипаж наконец остановился. Дверца открылась. Руки обхватили ее крепче. «Я, как Клеопатра, завернутая в ковер», — с мрачным юмором подумала Женевьева. Потом ее снова приподняли, понесли по ступенькам в дом.

— Какие-нибудь осложнения? — Это был голос Доминика Делакруа, и Женевьева невольно оцепенела.

— Небольшие, — ответил грубый голос. — Вы не предупредили меня, что она — боец. Дралась зубами и когтями, как дикая кошка.

Капер рассмеялся, и Женевьева в своей «темнице» вскипела от ярости.

— Прошу прощения, Сайлас, я никак не ожидал от нее такой прыти. Вот если бы это была младшая сестра… — Он снова рассмеялся. — Положи ее в комнате наверху.

Они поднялись по показавшемуся Женевьеве довольно длинным лестничному маршу. Послышался звук открываемой двери, и девушка, все еще завернутая в одеяло, вдруг, словно рулон, покатилась но полу. Решительный щелчок замка, звук поворачиваемого в замочной скважине ключа — и ей была предоставлена полная возможность своими силами освобождаться от «упаковки».

При взгляде на вощеные фитили, тлеющие в ветвистых канделябрах, Женевьева сощурилась и заморгала. Она села, с недовольной гримасой снимая с губ ворсинки, затем скинула одеяло, встала на ноги и критически осмотрела себя. Тело немного ныло; волосы, конечно, невообразимо всклокочены; платье измято, юбки задрались, но все это не так страшно.

Женевьева находилась в спальне, шикарной спальне с обтянутыми шелком стенами и со множеством разбросанных повсюду подушек. На туалетном столике лежали гребни, щетки, ручные зеркала. Девушка воспользовалась всем этим, чтобы привести себя в порядок, а потом, слегка нахмурившись, огляделась. Трудно было представить, что Доминик Делакруа, с его элегантностью и скрытой, но неоспоримой силой характера, живет в такой вульгарной роскоши. Кровать застелена розовым шелковым покрывалом, а канапе обиты бледно-голубой тканью с кружевными оборками. Из такой же ткани были сделаны шторы на высоких окнах. Мебель — вся резная, на гнутых ножках, зеркала и картина — в золоченых рамах с херувимами и гроздьями фруктов. Конечно, эта спальня принадлежала отнюдь не леди, во всяком случае — в понимании Женевьевы.

Подойдя к окну, она отдернула занавеску, отороченную бахромой, и выглянула на улицу. Та выглядела точно так же, как прочие улицы в Квартале: дома на противоположной стороне с замысловатым плетением балконных и оконных решеток и ничего, что позволило бы определить ее местонахождение. Улица была пустынна, что неудивительно, если принять во внимание время. Часы из золоченой бронзы на шкафу показывали десять: слишком поздно, чтобы отправляться на вечерние визиты, и слишком рано, чтобы возвращаться домой.

Женевьева отошла от окна как раз в тот момент, когда на лестнице послышались шаги. Девушка инстинктивно схватила свою накидку и завернулась в нее, набросив на голову капюшон и повернувшись спиной к двери. Почему-то она считала, что необходимо как можно дольше сохранять свое инкогнито, хотя похищение уже состоялось.

Ключ плавно повернулся в замке, и дверь распахнулась. Волосы у нее встали дыбом, сердце стучало прямо в ушах. Ладони покрылись испариной. Она всей кожей ощутила присутствие Доминика Делакруа. Послышался звон бокалов, звук льющегося вина, потом он заговорил:

— Я должен принести вам свои извинения, мадемуазель Латур, если вы находите, что с вами обращались немного невежливо. Разумеется, цель моя состояла вовсе не в том, чтобы причинить вам неудобства. Но и вам не следовало бороться с Сайласом. Выпейте бренди, надеюсь, вы почувствуете себя лучше.

Какой холодный голос! Он обвиняет ее в этой оскорбительной сцене! Страх улетучился. Женевьева резко повернулась лицом к Доминику. Капюшон упал с головы, открыв копну золотистых волос, на побледневшем от гнева лице яростно сверкали желто-карие глаза:

— Очень жаль, месье Делакруа, что в своем очаровательном приглашении вы не предупредили об опасности сопротивления, — выпалила она дрожащим голосом, но тут же осеклась под стальным взглядом Делакруа.

В этот момент Женевьева вдруг поняла, что находится в страшной опасности. Как она могла с таким легкомыслием отнестись к тому, что поняла при первом же взгляде на капера? Это не был обычный человек с обычными реакциями. Он опасен, абсолютно лишен совести и за вмешательство в свои дела или сопротивление безжалостно мстителен.