На войне как на войне. «Я помню» - Артем Драбкин

Евреев обязали носить круглые желтые заплаты, на спине и на груди.

Мне тогда не было еще и двенадцати лет, и все, что происходило в гетто, я видел глазами ребенка. Но сейчас я буду называть точные даты немецких акций по уничтожению гетто, и эти даты достоверные, можете мне смело поверить.

Эти ужасные страшные дни запомнили навсегда и все выжившие узники гетто.

В августе 1941 г. в гетто были проведены три грандиозных облавы на молодых мужчин. Всех схваченных увезли в пригород и расстреляли.

Вскоре был дикий погром, устроенный белорусскими и прибалтийскими полицаями. Они шли по гетто, убивая всех на своем пути, насилуя женщин.

Этот погром остановился, только когда полицаи устали убивать.

На гетто была наложена огромная контрибуция и захвачены заложники, которые все равно были убиты, даже после того как в гетто собрали контрибуцию.

Периодически в гетто проводились ночные облавы и погромы.

Ночью немцы и полицаи оцепляли определенную улицу, выгоняли всех из домов, сажали в грузовики и вывозили на расстрел. Тогда же в гетто появились машины-душегубки. Евреи стояли по двум сторонам улицы, и немцы отсчитывали по несколько десятков человек и заталкивали несчастных в эти душегубки.

Моя семья как-то попала в такую облаву. Не доходя до нас полсотни человек, немцы закончили загрузку в душегубки. Стало темнеть, и машины выехали из гетто. Единственным выходом выжить во время погромов было создание «схронов», как мы тогда говорили – «малин», всевозможных тайников, в которых могли спрятаться люди во время облав.

Я сделал для нашей семьи и для соседей три таких «малины» в разных домах.

В гетто начался дикий голод. На каждого жителя гетто выдавали эрзац – «хлеб», какая-та смесь с опилками. Давали в день по семьдесят граммов этого «хлеба». Вдруг перестали охотиться за молодыми мужчинами, и через Юденрат предложили мужчинам идти в рабочие команды гетто. Организовали биржу труда.

Многие подумали, что это немецкая уловка, так хотят выявить и добить последних мужчин в гетто, чтобы лишить евреев потенциальных защитников, способных оказать сопротивление немцам.

Но некоторые рискнули, ведь только за пределами гетто можно было раздобыть какую-то провизию на обмене с местными жителями.

Мой зять, Петя Гехт, был столяром, он рискнул и пошел в рабочую команду.

Петя попал на работу в мастерские при гебитскомиссариате, делал фанерные чемоданы для немецких отпускников.

Иногда он брал меня с собой на работу. Командовал всем в этих мастерских фронтовой инвалид, немец по фамилии Штраус. Ходил в зеленой форме с повязкой на рукаве, на которой была написана буква «Z».

В рабочих командах иногда давали поесть баланду! Это было спасением.

Но нередко, под видом набора в рабочую команду, полицаи собирали несколько сотен человек… и везли на расстрел в Тростянец.

В гетто продолжали массово умирать люди от голода и болезней…

У нас оставались папины сапоги. Семья послала меня обменять сапоги на что-то съестное. Ночью перелез через проволоку в «русский район», и в каком-то доме, в темноте, мне насыпали в платок немного муки за эти сапоги.

Приполз обратно в гетто. Посмотрели и увидели, что вместо муки мне насыпали побелку. Дед кричал на меня, а все остальные плакали…

Рабочие команды немцы стали постепенно уничтожать только в 1942 г., а осенью 1943 г. убили последних несколько тысяч живых узников гетто, бывших в этих командах, и само гетто было окончательно ликвидировано.

7 ноября 1941-го была проведена очередная массовая акция.

Из гетто вывезли 12 000 человек и убили.

20 ноября 1941-го была следующая акция. Схватили 5000 евреев, отвезли сначала в концлагерь на Широкой, а после расстреляли в окрестностях города.

Границы гетто урезали.

Тогда же, в гетто, под видом переселения на «восточные земли» привезли 35 000 немецких евреев, которых мы называли «гамбургскими». Они носили на одежде желтые шестиконечные звезды с надписью JUDE в центре звезды.

Эти люди, в непривычных для нас европейских одеждах, были размещены на отдельном участке, огороженном проволокой в районе улиц Сухой и Обувной, и вскоре уничтожены.

Евреев из рабочих команд расстреливали прямо на месте работы на территории кирпичного завода в 5 км от Минска или в районе торфоразработок на 37 км Московского шоссе, евреев из гетто убивали в Тучинке, в Тростянце…

130 000 евреев из Минского гетто были замучены и расстреляны немецкими извергами и их пособниками…

Мать решила спасти меня. Была уже зима 1941 г. Мать собрала все семейные ценности и через знакомую по довоенной работе на фабрике договорилась с какой-то женщиной, которая за золото якобы занималась спасением еврейских детей, выводила их из города и размещала по белорусским семьям на дальних хуторах. Вечером я переполз через проволоку, и в определенном месте меня ждала эта женщина. Ей я отдал платок с мамиными кольцами. Ночью она прятала меня у себя в доме, утром дала телогрейку и повела в сторону Налибокской пущи. Проходили по пригородной деревне, и играющие на улице дети кричали мне: «Жиденок!» Пошли по лесу. Проводница сказала мне: «Иди вперед, а я тебя догоню!» Я пошел, она потихоньку отставала. Я все время оглядывался назад, и в какой-то момент заметил, что эта женщина исчезла. Она бросила меня в лесу!

После войны выяснилось, что эта тварь никого не прятала, и к партизанам или к крестьянам никого не приводила! Брала золото, выводила маленьких детей в лес и бросала на погибель, на растерзание зверям и полицаям… Хотя для меня звери и полицаи – это одно и то же… Никого из тех, кого матери доверили этой «проводнице», в живых не осталось! Возвращаясь с войны в 1945 г., я специально вез с собой свой «наградной» пистолет, чтобы застрелить эту суку, эту нелюдь, но она куда-то сбежала из Минска с немцами.

Пошел убивать тех, кто подсунул мне побелку вместо муки, но эти сволочи тоже смылись из города в 1944 г.

Так что не довелось мне отомстить этим извергам… Немцам отомстил сполна, а вот этих…

Жалею по сей день, что не расквитался с ними…

Но в тот зимний лень, голодный и замерзший, я шел по лесу и весь дрожал от страха и холода. На какой-то лесной дороге я увидел прямо перед собой волка.

Я опешил, смотрел на него и говорил себе, а может, это собака. И в эту секунду, когда я, леденея от ужаса, не в силах сделать даже один шаг, готовился умереть, на дорогу выехали несколько конников. На шапках-кубанках у них были нашиты поперек красные полосы. Всадники подъехали и спросили меня: «Ты кто?»

Я все о себе рассказал. Один из них посадил меня рядом с собой, на круп коня.

Привезли в деревню, кажется, в Медвежино. Полицаев в деревне не было.