На войне как на войне. «Я помню» - Артем Драбкин

– У вас были какие-то трофеи? Посылали домой посылки?

– У меня вообще ничего не было, ничего, и даже посылку я домой ни разу не послал. Этим могли заниматься офицеры или те, у кого были такие возможности.

– С женщинами на фронте удавалось пообщаться, с медсестрами например?

– Санинструкторы если с кем и общались, то только с офицерами, а я был простой рядовой солдат. ППЖ были у многих офицеров, но к таким женщинам мы из-за этого плохо относиться не стали.

– Как часто удавалось помыться, постираться? Вши были?

– Вши у нас временами бывали, но с ними успешно боролись. У нас был очень ответственный старшина, который старался почаще организовывать нам помывку. Кстати, вот американцы были страшно завшивленные, это мне запомнилось.

– Удавалось как-то отдыхать?

– Когда нас выводили на переформирование, то бывали концерты, причем не армейской самодеятельности, а приезжали специальные концертные бригады.

– Как вас одевали?

– В целом хорошо. Я сменил не одну пару обуви, ходил и в ботинках, но в сапогах мне нравилось значительно больше. Носил и шинель, и ватник, он, конечно, теплее и удобнее. Каски мы в бою одевали всегда, даже противогазы были.

– Какое у вас было личное оружие? Приходилось из него стрелять?

– Насколько я помню, и винтовка была, и автомат, когда как, но стрелять из них мне не пришлось ни разу.

– Как относились к пленным? Вы видели случаи жестокого отношения к ним?

– О том, что власовцев солдаты предпочитают сразу расстреливать, а не брать в плен, я слышал, но сам ни разу такого не видел. А немцев брали в плен и просто отправляли в тыл, чтобы над ними как-то издевались, я не видел.

Но был один раз трагикомичный случай: где-то в Венгрии на марше мы остановились пообедать, приехала полевая кухня, и тут прямо рядом из леса, метров сто от силы, на нас вышли два немца. Солдаты, конечно, сразу похватали оружие, начали им кричать: «Хенде хох!» Один из немцев поднял руки и пошел в нашу сторону, а второй вдруг развернулся и побежал обратно в лес. Мы открыли огонь по нему из всех трех наших пулеметов, но так в него и не попали, и он скрылся в лесу, а его товарищ стоял в это время рядом с нами…

– Как вы можете оценить немцев как солдат?

– Надо отдать им должное, немцы – хорошие солдаты, но я не считаю, что они нас в чем-то превосходили. Думаю, что между нашими и немецкими солдатами можно поставить знак равенства.

– А как немцы относились к нашим пленным?

– В Венгрии был страшный случай. Я ему свидетелем не был, но солдаты наши много про него рассказывали. Немцы прорвали нашу оборону и захватили буквально на одну ночь деревню Вереб. А на следующий день наша дивизия ее освободила, и когда увидели, что немцы там натворили, то просто ужаснулись: наших пленных солдат они убивали самыми варварскими и зверскими способами… Позвали на это посмотреть нашего командира дивизии Цветкова, это был очень интеллигентный, даже мягкий, человек, но когда его спросили, что делать с пленными, он ответил: «Повесить на телеграфных столбах», – и их повесили…

– После таких случаев не было мысли «отомстить по полной»?

– Таких мыслей у нас все равно не появилось. Злость на немцев, конечно, была, но скорее потому, что большинство солдат пережили оккупацию и у них осталась обида за скотское отношение, но к пленным все равно насилия не было. Потом мне даже довелось слышать от односельчан такое, что если бы оккупанты нормально относились к людям, то они могли бы и победить.

– Вам не приходилось видеть командиров высокого ранга, говорят, среди них были жестокие и заносчивые люди?

– Командира нашей дивизии я видел много раз, приходилось видеть и командира нашего корпуса, и один раз даже командующего фронта Толбухина. Я бы не сказал, что они были жестокие, но действительно было видно, что это очень жесткие люди, приказы которых не обсуждались, а выполнялись любой ценой.

Один раз мне пришлось видеть такой случай. Передовые части нашей дивизии в районе венгерского города Мохач достаточно легко форсировали Дунай и начали преследовать немцев. А переправа основных сил дивизии замедлилась, причем, вместо того чтобы в первую очередь переправлять войска и боеприпасы, туда вначале переправлялись какие-то второстепенные подразделения. Кроме того, на берегу образовалась очередь на переправу длиною где-то в два километра, и нам еще крупно повезло, что была нелетная погода: туман, моросил дождик, а то бы немцы нам устроили… И в этот момент на переправу приехал командир нашего корпуса, Козак, кажется, была его фамилия. Он увидел все это безобразие, что переправляют не тех, кого надо, и подозвал начальника переправы. Командир корпуса посмотрел на часы и говорит: «Если через полчаса вы не наведете на переправе порядок, то я отдам приказ вас расстрелять», – и врезал тому полковнику пару раз палкой по спине…

– Политработники пользовались уважением у солдат? Вы верили партии, лично Сталину?

– У нас политработники были хорошие, и солдаты им доверяли.

Уже после войны по работе мне пришлось много общаться с одним бывшим репрессированным Менчером. Хотя я был убежденный коммунист, а он ярый антисоветчик, но у нас сложились почти дружеские отношения, и полушутя-полусерьезно мы иногда очень ожесточенно спорили на «политические» темы, он чуть ли не с пеной у рта выступал против Сталина. И как-то раз он меня все-таки допек, и я ему сказал:

– Эммануил Маркович, вы в еврейском гетто были?

– Нет.

– А в плену вы были?

– Нет.

– А в окружение вы попадали? А под перекрестным пулеметным огнем вы были?

– Нет.

– А под бомбежкой?

– Тоже нет.

– А артподготовку вы пережили хоть раз?

– Нет.

– Эммануил Маркович, так идите в НКВД и скажите им спасибо, что они вас сослали за Урал, и вы ничего этого даже не видели. А я, кроме гетто и плена, все это лично пережил, и еще неизвестно, кому из нас было тяжелее… И больше после этого разговоров на такие темы у нас не было, и он меня в «просоветскости» не обвинял…

– Приметы, суеверия у вас на фронте были какие-нибудь?

– Нет, у меня ничего такого не было.

– А в Бога не стали верить?

– Нет, я был убежденным атеистом, зато сейчас отношусь к религии значительно лучше, чем тогда. Вообще я считаю, что за последние две тысячи лет человечество выработало всего две приемлемые для людей идеологии: религию, с ее идеями проповедования добра и наказанием за совершенное зло и грехи, и идеалы коммунизма.