Мой ангел злой, моя любовь… - Марина Струк

— Tout au contraire [568], - ответила тихо, но твердо Анна, разозленная таким открытым пренебрежением со стороны Алевтины Афанасьевны. — Мне необходимо вернуться в Милорадово нынче же до темноты, и я с благодарностью приму предложение Андрея Павловича.

— Но приличия… Хотя должно ли говорить о них ныне? — Анна улыбнулась в ответ на эту реплику, наполненную до краев ядом, отпущенную под короткий протестующий отклик Андрея опустилась в книксене, завершая разговор одной короткой репликой.

— Vous avez raison, madam [569].

Этот ответ, подобающий по смыслу, был произнесен таким странным тоном, что у Алевтины Афанасьевны испортилось настроение напрочь. Финал всей этой неприятной истории остался не за ней, возможно ли то? Пусть и казалось со стороны, что это не так, но все, видит Бог, все свидетели этого обмена репликами, вплоть до горничной и лакеев, поняли, что она проиграла. Особенно, когда на нее так посмотрел сын прежде, чем подать знак лакею прикрыть дверцу кареты, словно отгораживая мать от этой девицы.

— Я приношу вам извинения за поведение своей матери, — произнес Андрей, помогая Анне занять место в карете, в которой путешествовал он от Москвы.

Анна только коротко кивнула в ответ, занимая место у противоположной дверцы, занятая мыслями о том, как близко он будет к ней ныне в таком небольшом пространстве дормеза. Она даже ощущала запах его воды, знакомый ей уже аромат eau de Cologne [570], которую доставляли из-за границы купцы Кузнецкого моста. Оттого и нервы были натянуты как струна, оттого и вскрикнула протестующе, когда мадам Элиза, забираясь вслед за ней в карету, вдруг уселась на сидение напротив.

— Что…? А как же..? — удивилась Анна.

— О, позвольте мне сей petite caprice [571], - почему-то мадам Элиза обратилась к удивленно взглянувшему на это сознательное нарушение правил [572] Андрею. — Кроме того, большего вреда от того уже не может быть. Vous permettez?

О, Боже мой, Анна даже к окошку отвернулась, чтобы не видеть, как Андрей занимает место подле нее на сидение в дормезе. О, Боже мой! Совсем одно сидеть напротив него, соприкасаясь иногда ступнями, но иное — подле, так близко к нему, едва ли не плечом к плечу. И как выдержать эти часы, что проведут они в дороге? Эту муку для нее, сущую муку…

Мадам Элиза закрыла глаза, то ли делая вид, что спит, то ли действительно задремав, едва только тронулись в путь, а Анна даже повернуть голову в сторону Андрея отчего-то боялась, злясь на свою спутницу за ее выходку. Она понимала, что та намеренно села напротив, невольно приближая Анну к Оленину, и намеренно отгородилась от остальных, закрывая глаза, показывая им, чтобы не рассчитывали на нее в дорожной беседе, вынуждая Анну все же обратиться к соседу. Потому что молчать было глупо и невежливо, как учили ту с детства. А еще — потому что хотелось услышать его голос, хотя она никогда не признается в том никому.

— Вы едете из Москвы? — спросила Анна после получаса пути в молчании, понимая, что именно ей предоставили возможность нарушить его. А потом покраснела при этом промахе, вспомнив, как Оленин говорил мадам Павлишиной в ее присутствии о своем путешествии.

— Из Москвы, — подтвердил Андрей. Она так и не смогла взглянуть на него, начиная разговор, так и сидела, повернув к нему на обозрение затылок в черной шляпке, обтянутой бархатом. Только вуаль откинула с лица, позволяя видеть ему неровное отражение в стекле окна.

— У меня, à propos, письмо к вам от вашей тетушки. Просила передать при оказии.

— Вы виделись с моей тетушкой? — задала очередной глупый вопрос Анна, за который тут же обругала себя мысленно.

— Довольно часто приходилось. Все ваши в полном здравии — и тетушка, и ваши кузины, и сын кузины вашей Натали. Просили кланяться вам. Катерина Петровна так переменилась за те годы, что миновали с того лета. Я едва ли признал ее при встрече.

— Мы все меняемся со временем, — заметила Анна чуть резче, чем хотела, пытаясь унять приступ неприязни, который всегда ощущала, когда имя petite cousine связывали с именем Андрея. А слышать о той из его уст отчего-то было еще неприятнее.

— В этом вы совершенно правы, — откликнулся Андрей. Анна в этот момент решила переменить неудобную позу — откинулась на спинку дормеза, давая отдых напряженным мышцам спины, потому успела краем глаза заметить, как Андрей коснулся мимолетно и легко больного колена. Тут же вспомнила о своем промахе в тот последний визит.

— Простите меня, Андрей Павлович, за мое поведение в тот день, когда… когда… Я не знала о вашем…, - и смешалась, не зная, какое слово назвать. «Увечье»? Но оно ранило ее саму это грубое слово, потому и замолчала, надеясь, что он поймет.

— Простите меня, Анна Михайловна, — ответил Андрей ей в тон как-то глухо. — Но я бы не желал говорить о том. Я принимаю ваши извинения, и будет об этом.

И снова в дормезе повисло тяжелое молчание. Говорить обоим было тяжело, но не менее — молчать, когда сидели едва ли не плечом к плечу, когда можно было чуть скосить глаза и заметить ладонь, лежащую на колене своего спутника. Анна смотрела на пальцы Андрея, обтянутые тонкой кожей перчатки, и внутри становилось все горячее от желания коснуться их, переплести свои пальчики, ощутить тепло его руки. То самое, которое до сих пор помнила, несмотря на прошедшие годы.

Забыть обо всем и сомкнуть руки, как когда-то их ладони соприкоснулись в церкви на оглашении предстоящего венчания. Переплести пальцы, чтобы никогда не размыкать их больше. Ведь только с ним, только так близко к нему Анна хотела быть, она так явственно почувствовала это желание, что даже слезы на глаза навернулись. И еще от того наполняющего ее до самых краев чувства покоя и какой-то странной благости, что неизменно приносило его присутствие. Без Андрея она не жива, вдруг пришло осознание, до сей поры надежно спрятанное где-то в самом уголке души. Раньше еще как-то удавалось обмануть себя — ожиданием его возвращения, вынужденной разлукой, а вот сейчас не получилось. Это горькое и одновременно такое сладкое понимание выступило на свет, показываясь во всей красе, полное силы бороться с призрачными обманными уверениями, что придумывал разум. Нет, она не жива без него… и мир так не светел, как ныне, несмотря на сумерки, опускающиеся на еще снежные просторы вдоль дороги.

Анна закрыла глаза, стараясь не думать о том, что поняла сейчас, сцепила пальцы крепче, борясь с желанием коснуться рядом сидящего. Попыталась занять себя иными мыслями, ухватилась за спасительную уловку обдумать нынешнее положение ее маленькой семьи, шаткость своего маленького мирка, который до поры был спасением для нее. Хотя нет, и об этом думать она не желала. Только не ныне, когда не хотелось пускать даже мимолетно тревогу в душу. Попыталась и эти мысли прогнать прочь, стала думать о предстоящих хлопотах на следующей седмице. И верно — за мысленным погружением в приготовления к Светлому воскресенью она настолько отвлеклась на некоторое время от своих дум и тревог, что забылась. Именно забылась — задремала, как обнаружила с удивлением, когда дормез чуть качнулся на неровности дороги, и голова Анны склонилась на плечо Андрея.